Интервью "Аргументам и фактам" (№1-2, январь 1995).

"Открытие военных действий против Чечни - тяжелая политическая ошибка. В любом случае - и при успехе военных действий, и при неудаче - это принесет нам политический ущерб.

Главным образом - отношениям с Кавказом и с мусульманским миром вообще. Надо добавить к этому еще и наглядную военную бездарность. Ужасно, что эти военные действия были начаты.

Этого нельзя было делать ни в коем случае. Но сейчас совершенно искаженно трактуется чеченский кризис в пределах декабря - января.

Это потому, что правительство и законодатели, общественность и пресса хотят скрыть свои промахи.

А промахи состоят в том, что три года у нас уже гноится язва - и ни президентская команда, ни сменявшееся несколько раз правительство, ни прежний Верховный Совет, ни нынешняя Государственная Дума, ни журналисты, ни телевидение, ни общественность палец о палец не ударили, чтобы выбраться из чеченского кризиса. <...>

В течение лет двадцати тело России пропитывалось элементами темного бизнеса - в ресторанной, гостиничной, рыночной и многих других сферах. В этих сферах чеченская составляющая играла очень значительную роль. Но к этому относились безучастно, на это никто внимания не обращал.

Три года назад Дудаев объявил так называемую независимость Чечни. Он объявил ее совершенно самочинно. Народного волеизъявления, да еще, как полагается, двумя третями голосов - не было. И что же?

Как среагировали на это все наши власти - исполнительная, законодательная, да и общественность? Никак. В эти три года все и началось в Чечне: убийства, ограбления, насилие над русскими, изгнание их из домов, вообще из Чечни.

Затем террор распространился сперва на район Минеральных Вод, потом дальше, на Северный Кавказ, и до Москвы. Стали исчезать целые поезда, пошли миллиардные грабежи. <...>

Всю мою поездку по России я много раз говорил, что Чечне надо дать независимость. Но московские органы печати, московское телевидение полностью игнорировали все мои выступления.

Я всюду говорил: Чечня, Чувашия и Тува - это республики, в которых названная национальность действительно составляет большинство населения, даже две трети. И если бы Чечня проголосовала двумя третями за свое отделение, я считал бы правильным признать это.

И даже необходимо было бы провести такой психологический опыт. Когда Дудаев объявил независимость Чечни, надо было молниеносно сделать выводы из этого факта. Раз вы объявляете независимость, то мы укрепляем границы, организуем таможни: никаких наркотиков, никакого оружия.

Далее: всех чеченов на российской земле с этого момента объявляем иностранцами. Извольте либо уезжать к себе, либо, как всякий иностранец, получайте визу, объясните цель вашего пребывания, род ваших занятий и какую пользу ваши занятия приносят России.

А для всех русских, желающих покинуть Чечню, надо было найти средства их оттуда быстро принять. <...>

Когда есть гангренозный член, то известно: для спасения всего организма его надо отсечь. Важнее целостность России. Вот сейчас, допустим, будут переговоры. Я уже слышал нотки, что наше руководство готово идти на конфедерацию с Чечней.

Так и быть, мол, Чечня будет конфедерирована с нами. Но ни конфедерации, ни федерации нам не нужно. Потому что вся федерация в России есть фальшивое ленинское изобретение. <...>

Да, конечно, от этих военных действий создался жуткий тупик. И послевоенная ситуация будет крайне трудна. Но если не признаем их независимость - тогда что? Конфедерация? Значит, начало развала всей России".

Телепередача "Встречи с Солженицыным" (ОРТ, 21 августа 1995).

"За истекшие месяцы мне довелось обсуждать по телевидению многие острейшие, больные проблемы России. <...> A мне - звонкие голоса: "Ах, да о чём вы говорите, ну о чём вы говорите, это не интересно. О Чечне говорите! Чечня наша боль, Чечня - горячая точка сегодня!".

Я говорил о ничтожестве наших партий, неукоренённости иx, об этой жалкой истерике избирательной, которую начали за год до выборов. Я говорил о фальши нашей сегодняшней избирательной системы, которая не может обеспечить справедливых равных выборов.

Я говорил о детях, об ужасном положении школы и учителей. "Да о чём вы говорите? кому это нужно? Вы - говорите о Чечне!" Чечня!.. Чечня закрыла нам все боли России, Чечня! A я о Чечне говорил ещё раньше всех этих говорунов, которые тогда ещё сидели, поджав хвост. <...>

В 91-м году прозвучало, что Дудаев объявляет независимость Чечни. Я не буду сейчас анализировать, была ли это авантюра Дудаева или это была воля чеченского народа. Важно, что это прозвучало в конце 1991 года. И государственные деятели должны были принять соответственное решение с учётом того, что мы живём в XX веке.<...>

Я более трёх лет назад предлагал нашему руководству: да возьмите, примите это решение, даже это будет показательный исключительный случай; Чечня объявила независимость? - согласитесь! Ну, конечно, согласиться так: без казачьих терских земель, ясно.

Второе: по всей России y нас чечены в бизнесе или же в мафиозной деятельности, не знаю. Так вот в этот момент, как только мы признаём независимость Чечни, они все в этот момент становятся иностранцами. И они должны брать визу y нас и доказать, какой именно они деятельностью будут заниматься, на какой срок и какая польза России от той деятельности.

A нечеченское население нужно взять из Чечни, всех желающих уйти оттуда. <...>

Ну, дальше пошли военные действия. О них слишком много уже показано по телевидению, и всюду все знают.

Но я добавлю голосок, который не знают. Вот y меня в руках обращение последней сегодня, ужатой, несчастной, придавленной русской общины города Грозного.

Они пишут: "Русское население города, не имевшее, в отличие от чеченского, крупных наличных денежных средств, в том числе валюты, и личных транспортных средств, не имея возможности заблаговременно покинуть город и зону военных действий, оказалось заложником войны.

С одной стороны в русских стреляли и убивали дудаевские боевики, a с другой - стреляла и бомбила русская армия. И вот город Грозный превратился в огромное русское кладбище. В городе нет ни одной улицы, переулка, парка, сквера и квартала, где бы не было русских могил. К сожалению, средства массовой информации сознательно замалчивают этот факт. Пишут только о потерях чеченов".

A что потом? A потом опять чёрный ящик. Произошел в Будённовске террористический акт. Ужасный акт. Содрогновенный акт. Невероятный. Но он исчерпан был, исчерпан нашей капитуляцией. Мы сдались, - ладно.

И что же? Сразу после того вдруг мы заявляем: идём на переговоры! - С кем? - С Дудаевым. Позвольте, но если с Дудаевым, как мы говорили, переговоры невозможны были раньше, так они невозможны и теперь? A если они возможны, то почему мы не пошли на них раньше?

Мы позорились, позорились, на смех всему миру, всем курам на смех, мы показывали по телевизору ордер на арест Дудаева. Зачем? Кому? A тут пошли на переговоры.

Ну, конечно, с грозным ультиматумом: в трое суток выдать нам Басаева и ещё там двадцать человек, y нас есть список. Чечены, разумеется, не выдали. Ну и что? Мы утёрлись, и приступили к переговорам. <...>

Мы - ослеплены. Во-первых, какими-то идиотскими геополитическими соображениями, что, потеряв Чечню, мы что-то такое очень важное теряем, a самое главное - если мы теряем Чечню, то y нас Россия развалится.

Как раз наоборот! Как раз наоборот. Если мы сейчас освободимся от Чечни, мы укрепим Россию".

К нынешнему состоянию России (Le Monde, 26 ноября 1996).

"<...> Огромными потерями и разорением к лету 1995 г. федеральные войска все же заняли большую часть Чечни.

Но тут произошёл террористический акт в Будённовске — и новая загадка: московская власть капитулировала не только перед теми террористами, но и перед воюющей чеченской стороной: прекратила все военные действия и дала чеченским боевикам без боя вернуть себе все утерянные местности.

Тут начались две новых комедии при продолжающихся боях и перестрелках: комедия «выборов» во власть завгаевских функционеров, и комедия строительного «восстановления» Чечни — прямо на театре военных действий и в ходе непрерывных боев! Глупость? Нет, верный расчёт: посылаемые миллиарды расходятся по частным карманам, а недостроенные дома списываются на новые разрушения.

Окостенев в своих мыслях и действиях, наше правительство показало свою тупиковую неспособность выйти из тех военных действий.

Но появился свежий человек, генерал Лебедь, полностью чуждый нынешней олигархии и её порокам. Он имел мужество и энергию признать уже свершившееся: проигрыш российскими властями этой военной кампании — вывел Россию из войны. (В благодарность тут же был и отставлен).

Так выход совершился? Нет. Верхушка российской власти по-прежнему коснеет в своей затверженной идее: готова пожертвовать и своими завгаевскими ставленниками, и пусть Чечня получит любые льготы, пусть живёт за счёт остальной России — только бы числилась в её составе!

Но это — упущено и невозможно. Разоренная Чечня сперва, конечно, примет от разоренной же России все репарации, для этого выждет время — а после того неотвратимо отделится: чечены именно за это и воевали".

Интервью для швейцарского еженедельника “Weltwoche” (декабрь 2003).

"Хорошо познакомившись с чеченским характером во время казахстанской ссылки 50-х годов, — я в 1992 году давал Ельцину совет удовлетворить чеченскую жажду независимости и предоставить Чечне самостоятельное государственное существование — только без исконных казачьих земель по левому берегу Терека («подаренных» Хрущёвым Чечне при возврате чеченов из ссылки).

Начатая Ельциным в 1994 война с Чечнёй была глубоко ошибочной (да и провально неподготовленной). Но с 1996 по 1999 Чечня при Масхадове и была фактически вполне независимой.

Однако она употребила эту независимость никак не для строительства мирной жизни, никак не для устройства мирного производства — но для грабительских налётов на Ставрополье, массовых угонов скота оттуда, захвата заложников (а внутри Чечни продолжала физически искоренять оставшееся русское население).

Использовала независимость — для стягивания арабских боевиков со всего мира, тренировки террористов в лагерях подготовки, непомерного накопления вооружений извне — и первая же напала на Дагестан (часть Российской Федерации) с ваххабитскими завоевательными лозунгами.

С тех дней у России и не оставалось другого выхода, как принять военный вызов. А теперь попытки найти политическое умиротворение и прекратить военный конфликт — трудная задача на долгие годы.

Говорят, Вы предложили восстановить смертную казнь в отношении главарей чеченских бандформирований. Чем это продиктовано?

Я говорил не именно о чеченских главарях, а о всемирной неизбежности самозащиты человечества. Террористы, уничтожающие массы гражданского населения, — по сути объявляют смертельную войну всему обществу, — и нет другого выхода, как вызов принять".

Die ZEIT № 20/1979

«Фигляр»: роман с ключом о Солженицыне и диссидентах. Ханс К. Блуменберг

Кто бы не захотел прочесть такое: «Книга, которая должна была появиться. Книга, которая нам нужна. Книга, идущая в ногу со временем, полная напряжения и динамики, книга, которая помогает понять суть и делает нас умнее».

Нет, это не свежий рекламный слоган от издательства Droemer и не анонс нового романа Зиммеля.

Это последний абзац литературного обзора (назвать это рецензией язык не поворачивается) за подписью Харальда Хаузера в ежедневной газете Neues Deutschland.

Этот захлебывающийся от восторга пассаж посвящен книге, которую смело можно назвать бестселлером, и которую даже заместитель министра культуры ГДР окрестил «хитом» продаж: Гарри Тюрк: «Фигляр» [Der Gaukler], роман; издательство Das Neue Berlin, Берлин (ГДР), 1978; 644 стр., 14,80 марок.

Гарри Тюрк — один из самых читаемых и плодовитых писателей ГДР. С такими книгами, как «Ветер стихает перед джунглями», «Час мертвых глаз», «Смерть и дождь» и «Амок», общий тираж его произведений (включая переводы) достиг почти трех миллионов экземпляров.

«Фигляр» — его тринадцатый роман; кроме того, между делом он написал немало киносценариев.

«Я пишу не для того, чтобы разобраться в самом себе. Я пишу истории, которые должны сделать современную историческую реальность осознанной и понятной для моих читателей.

При этом я отдаю себе отчет, что для огромного числа людей именно развлекательный элемент и интрига определяют, так сказать, "удобоваримость" книги. Если грамотно владеть литературными инструментами, увлекательность и напряженный сюжет ни в коей мере не умаляют художественной ценности произведения».

Эти слова старательный товарищ Тюрк произнес для газеты Neues Deutschland в 1977 году, и, пожалуй, неслучайно они звучат точь-в-точь как высказывания Зиммеля.

Ремесло создания бульварного чтива — явление общегерманское, равно как и морализаторские претензии развлекательной литературы.

Гарри Тюрк реализует этот подход в «остросюжетном, развлекательном, социалистическом приключенческом романе».

Цитата из аннотации на суперобложке «Фигляра»: «Действие этой книги разворачивается в Москве и Ленинграде, в Нью-Йорке и Майами-Бич, в фешенебельных отелях Западного Берлина и в заснеженных горах Баварии. Это история интриг и манипуляций, обмана и грандиозного блефа. А еще — история очаровательной женщины, чья жизнь оказалась в руках хладнокровных агентов спецслужб».

Даже пиарщики Вилли Дрёмера не смогли бы сформулировать красивее: секс и криминал в антураже международной элиты. Тем не менее, пятидесятидвухлетнему Гарри Тюрку, проживающему в Веймаре, будет не так-то просто найти западногерманского издателя.

И хотя его литературные рецепты до смешения похожи на стиль Хабе, Кима и Конзалика, его «идейные послания» (к которым он относится так же убийственно серьезно, как Йоханнес Марио Зиммель — к своим) вряд ли найдут поклонников в ФРГ за пределами Германской коммунистической партии.

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
FBIS TRENDS
21 февраля 1974 года

СОЛЖЕНИЦЫН

МОСКВА И ЕЁ СОЮЗНИКИ НАЧАЛИ ПУБЛИЧНУЮ КАМПАНИЮ ПРОТИВ ВЫСЛАННОГО ПИСАТЕЛЯ

Стремясь нейтрализовать неблагоприятный эффект, вызванный высылкой Солженицына, Москва организовала тщательно скоординированную демонстрацию общественной поддержки официального решения. Советская медиакомпания против высланного писателя сопровождалась зловещими угрозами в адрес учёного-диссидента Сахарова и других внутренних критиков режима.

Коммунистические режимы Восточной Европы в большинстве своём поддержали советские действия; реакция варьировалась от восторженных похвал до минимального освещения события. Западноевропейские компартии отреагировали в привычной для себя манере, очевидно, главным образом из-за неловкости во внутриполитическом контексте: французы выразили осторожное неодобрение, итальянцы — несколько более резкое осуждение. В мониторинге не зафиксировано никаких упоминаний о высылке со стороны Пекина, Ханоя или Гаваны.

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

Советская пропагандистская машина пришла в движение почти сразу же после того, как было опубликовано сообщение ТАСС от 13 февраля о лишении Солженицына гражданства и высылке его из СССР.

Сразу после публикации этого сообщения в «Правде» на следующий день во всех центральных газетах, а также на московском радио и телевидении начали появляться письма и заявления с осуждением Солженицына и одобрением официальных действий.

В основном стереотипные выражения «единодушной» поддержки со стороны представителей всех слоёв советской жизни также транслировались для зарубежной аудитории на множестве языков.

Помимо консервативных писателей, участвовавших в кампании писем, к ней присоединили свои имена и несколько умеренных — в частности Борис Полевой, Валентин Катаев и Степан Щипачёв.

Представляя Солженицына как закоренелого врага советской системы и известного противника международной разрядки, письма и заявления стремились создать впечатление подавляющей общественной поддержки официальных действий.

Выражения возмущения его «подрывными» и «клеветническими» произведениями сочетались с заявлениями о «единодушном» удовлетворении его «естественной и справедливой» участью.

Один автор в «Правде» предположил, что сами «иностранные реакционеры» вскоре пожалеют о присутствии Солженицына среди них, поскольку «мелодии его подрывной идеологической деятельности» уже не будут иметь той же привлекательности, какой они обладали, пока он был советским гражданином.

Безымянный обзор ТАСС о мировой реакции на высылку, переданный 16 февраля на многих иностранных языках и опубликованный на следующий день во всех центральных газетах, был составлен так, чтобы показать широкое зарубежное одобрение.

Согласно этому обзору, депортация Солженицына рассматривалась как «законный» акт советского государства не только коммунистическими газетами, но и некоммунистическими представителями общественного мнения.

В обзоре был сделан акцент на подборке некоммунистических высказываний, ставивших под сомнение как популярность Солженицына в Советском Союзе, так и его рассудительность в открытом вызове советской власти.

Стремясь придать советским действиям видимость законности, Московское радио 18 февраля передало интервью с заместителем Генерального прокурора Михаилом Маляровым.

Согласно сообщению, транслировавшемуся на Францию, а также на английском языке для Великобритании и Северной Америки, Маляров объяснил, что арест Солженицына был основан на положении Уголовного кодекса РСФСР, касающемся «оказания помощи иностранным государствам в проведении политики, враждебной СССР», а его высылка регулировалась нормой закона о советском гражданстве, касавшейся «действий, несовместимых с этим высоким званием».

Он даже намекнул, что подобные депортации не являются редкостью на Западе, особо назвав Францию.

Хотя основной удар кампании публичной брани пришёлся на Солженицына, учёный-диссидент Сахаров был поставлен рядом с ним в качестве объекта критики в англоязычном сообщении ТАСС из Москвы от 18 февраля. Согласно этому сообщению, два самых известных советских диссидента подверглись нападкам в статье историка Николая Яковлева в газете «Голос Родины».

Называя их «диссидентами первого класса», Яковлев, как сообщалось, утверждал, что их «лживые доводы» о «коварной природе» советской системы служат интересам иностранных врагов Советского Союза и противников разрядки.

Изображая Солженицына одинокой фигурой, полностью изолированной от советского общества, средства массовой информации в то же время плотно закрыли занавес вокруг различных проявлений обеспокоенности его судьбой внутри страны — со стороны Евтушенко, Сахарова и других, о которых сообщали западные СМИ.

Москва полностью замолчала письмо протеста поэта Евгения Евтушенко Брежневу и заявление, которое он распространял в Москве с объяснением своего поступка и которое было опубликовано на Западе.

Единственным внешним признаком официального недовольства Евтушенко стала отмена его запланированного выступления на Московском телевидении 16 февраля — изменение, зафиксированное в телевизионной программе «Правды» в тот же день.

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА

Ортодоксальные восточноевропейские союзники Москвы, с разной степенью резкости, решительно поддержали советские действия против Солженицына. Высланный писатель был осуждён в доктринёрских выражениях как орудие антикоммунистических и антисоветских сил в Чехословакии, Восточной Германии и Венгрии, тогда как польские комментарии отличались некоторой сдержанностью.

Болгария, ранее резко критиковавшая Солженицына, и Румыния, прежде не упоминавшая его дело, пока лишь сообщили о заявлении ТАСС от 13 февраля о его высылке.

Югославия, которая относилась к полемике вокруг Солженицына с заметной осторожностью, не выступала с комментариями после того, как ТАНЮГ 13 февраля сообщил об обстоятельствах его ареста.

Албания не упоминала арест и высылку Солженицына после того, как ранее осудила его, среди прочего, как «уродливое порождение капиталистического вырождения в Советском Союзе».

Пражская «Rudé právo» 16 февраля поместила сообщение своего московского корреспондента, который с одобрением отметил «возмущение» советской общественности Солженицыным.

Сообщив, что советские газеты опубликовали письма советских граждан, одобряющих официальные действия, корреспондент предсказал, что Запад поднимет шум вокруг этого дела, чтобы скрыть тот факт, что советские органы поступили с высланным писателем «справедливо и гуманно».

Единственной среди восточноевропейских стран братиславская радиостанция 14 февраля сообщила об организационном осуждении Солженицына: в тот день в Праге с таким заявлением выступил Чехословацкий комитет союзов писателей.

Также 14 февраля Пражское радио передало комментарий редактора советского агентства «Новости» Королёва, который злорадствовал, что якобы существовавшие на Западе надежды на то, что Солженицын будет «распят» как фигура Христа, не оправдались, а его высылка превратила его в «холостой выстрел».

В тот же день Братиславское радио предположило, что ФРГ не захочет принять Солженицына в качестве постоянного жителя, поскольку это «дискредитировало бы Федеративную Республику перед Советским Союзом» в нынешнюю эпоху разрядки.

Внутреннее вещание Восточного Берлина 13 февраля саркастически прокомментировало, что высланный автор теперь свободен устраивать свою жизнь в стране, которая «должна подходить ему лучше», чем его родина, которую он оклеветал.

В комментарии утверждалось, что советские власти имели достаточные правовые основания для действий против Солженицына и что их отказ от более жёстких мер стал «досадой» для тех на Западе, кто хотел сделать из него мученика.

На следующий день в комментарии для внутреннего радио Раабе говорил о Солженицыне словами Маркса о людях, которые «немедленно превращаются в обыденные фигуры, как только положение требует от них совершать чудеса». В передаче категорически заявлялось, что «история Солженицына закончена».

Статья Харальда Хаузе в «Neues Deutschland» от 14 февраля также предсказывала, что дело Солженицына будет забыто, «как теперь забыта сенсация вокруг госпожи Аллилуевой».

Венгерская партийная ежедневная газета «Népszabadság» дождалась 19 февраля, чтобы опубликовать резкую редакционную статью, заметно контрастировавшую с обычной сдержанностью Будапешта в подобных вопросах.

В статье утверждалось, что высланный автор «всё искажает» и «пачкает даже самые прекрасные страницы и самые героические битвы истории».

В выражениях, близких к тем, что использовались в Праге и ГДР, газета заявляла, что антисоветский пузырь Солженицына лопнул, и теперь ему остаётся только работа на Радио Свобода и «симпатия» лидера западногерманской неонацистской партии Адольфа фон Таддена.

Уникально для восточноевропейских комментариев, «Népszabadság» признала, что сталинские объекты критики Солженицына были реальными, но затем заявила, что он «раздувает действительно существовавшие недостатки и ошибки — которые, к тому же, не он первым разоблачил, — до несоразмерных масштабов».

Статья в номере варшавской военной ежедневной газеты «Żołnierz Wolności» от 15 февраля решительно защищала советские действия против Солженицына.

Однако в несколько более сдержанных тонах, чем у других союзников Москвы, газета повторила стандартные тезисы о том, что надежды Запада на «мученичество» писателя теперь разочарованы, а сам он теперь всего лишь «ещё один белый эмигрант».

Также 15 февраля правительственная ежедневная газета «Życie Warszawy» опубликовала сокращённую версию комментария редактора агентства «Новости» Королёва, который Пражское радио передавало накануне. «Życie Warszawy» добавила к сообщению «Новостей» собственное замечание: Солженицын «теперь станет внутренним делом Запада».

ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЕ КОМПАРТИИ

Реакция западноевропейских коммунистических партий на высылку Солженицына варьировалась от осторожного неодобрения со стороны Французской компартии до более критических заявлений итальянской, испанской и британской компартий.

Внутриполитическая неловкость, которую это дело создало для двух крупнейших западноевропейских компартий, была заметна как в сдержанном освещении события французскими и итальянскими коммунистическими СМИ, так и в поведении этих партий на недавней брюссельской конференции коммунистических партий.

Брюссельская встреча избежала обсуждения дела Солженицына и советского диссидентства, а её призыв к интеллектуальной свободе был ограничен капиталистическими странами Западной Европы.

Отражая одновременно чувствительность к внутриполитическим требованиям и свою традиционную просоветскую ориентацию, Французская коммунистическая партия отреагировала на дело Солженицына, признав право автора на свободное выражение мнений, но одновременно подчеркнув антисоветский характер кампании, развёрнутой на Западе в его защиту.

Эти темы прозвучали в комментарии «L’Humanité» от 15 февраля, где сторонники Солженицына обвинялись в лицемерии: им ставилось в вину то, что они пренебрегают жертвами диктаторских режимов в Греции, Чили и Южном Вьетнаме.

В более раннем комментарии «L’Humanité» от 6 февраля, отмечая, что Москва осудила «события», критикуемые Солженицыным, ещё на XX съезде КПСС в 1956 году, газета обвиняла его в том, что он осуждает Советский Союз «от Ленина до Брежнева».

Орган Итальянской коммунистической партии «L’Unità» в кратком редакционном комментарии от 13 февраля по поводу сообщения об аресте Солженицына признал, что его «аргументы» мешают процессу разрядки, но возразил против использования «административных и судебных мер» при обращении с интеллектуальным инакомыслием.

Даже «неприемлемые» политические и идеологические взгляды, говорилось в редакционной статье, должны встречаться на «поле битвы идей».

На следующий день «L’Unità» без комментариев сообщила о высылке Солженицына, сопроводив это заявлением итальянских профсоюзов в поддержку интеллектуального инакомыслия как «неотъемлемой части свободы мысли», которая не должна становиться «объектом репрессий».

Испанская коммунистическая партия в комментарии Радио Независимая Испания от 14 февраля заявила, что, несмотря на использование дела Солженицына антисоветскими элементами, «мы не выступаем за официальную философию, цензуру или политический либо административный центр, который диктовал бы законы искусству или науке».

Лидер Британской коммунистической партии Голлан, в высказываниях, опубликованных лондонской «Morning Star» 14 февраля, повторил итальянскую позицию, призвав к «политической дискуссии», а не к административным процедурам в обращении с интеллектуальным инакомыслием.

Выступление на ОРТ, 15 мая 1995.

День победы в 45-м году я, свежевырванный с фронта, арестованный офицер, встречал в тюрьме, в тюрьме Большая Лубянка. И сквозь тюремные решётки наблюдал московский салют Победы. Было гордостно, радостно и горько. Горько - потому что я понимал уже тогда, чего стоила нам эта война.

Конечно, в истории - и война с Наполеоном, и советско-германская война высятся заслуженными монументами, и ничьи языки, и ничьи уже изыскания не подорвут их всеисторического значения. Они обе величественны по размаху отступления, потом по размаху наступления. Но наша, последняя, несравненно трагичнее.

За 1100 лет Русь не вела такой кровопролитной изнурительной войны, co столькими жертвами. Война ведь по разному видится в истории: для участников и современников - и отдалясь.

Нынешнему поколению невозможно себе представить, как не неделями, не месяцами, - четыре года подряд армия шла по минным полям, под пулемётным обстрелом, на колючую проволоку, под бомбёжкой сверху, под артиллерийскими и минными разрывами, через переправы, пожары, на плацдармы, и удерживала эти плацдармы. Этого - представить нельзя.

Нынешнее поколение не может представить себе и другого. Каков был состав населения к 41-му году? Неправильно пытаться понять войну только с 22 июня 1941. Правильно понимать, что к этому моменгу наше население состояло наполовину из тех, кто помнил ещё дореволюционную сытую спокойную Россию, где не было доносов, не было отречения от родственников, не было этих ночных стуков в дверь.

Население всё это помнило прекрасно, и на себе испытало за 25 лет советской власти: террор ЧК, террор ГПУ, террор НКВД, безумное раскулачивание 15 миллионов лучших кормильцев, хлеборобов, крестьян.

To есть СССР, Россия, подрезала себя под ноги, сразу отказывалась от хлеба. Обманное раскулачивание, обманная коллективизация: сперва, в октябре 17-го, землю будто бы дали народу, a теперь отняли. A потом, естественно, голод, и голод не только на Украине, нет, - голод и на Урале, и в Поволжьи. Где только не было этого голода 30-х годов.

Потом 37-й год, слишком знаменитый, не буду говорить. И потом же все видели эту бездарную, позорную финскую кампанию, когда наша огромная страна тыкалась, тыкалась около этой линии Маннергейма, - всем показали, что мы воевать не готовы. И противники наши видели.

Оглушительная пропаганда катилась через наши головы, но те поколения, составлявшие больше половины населения СССР тогда, они не верили этой пропаганде. Верила ей подросшая молодёжь да энтузиасты гражданской войны и коммунистической идеи. Остальные настолько не верили, настолько, - то есть насквозь не верили.

И не верили тому единственному, во что надо было поверить: a именно, что Гитлер действительно идёт уничтожать нас, он действительно идёт уничтожать нас как pacy, как нацию, превратить в рабов и в навоз. He верили, потому что эта единственная истина была окружена полной ложью. И масса населения радостно, когда началась война, вздрогнула: "Ну, конец вам теперь пришёл там, наверху! Теперь-то вас свалят".

Никто не мог поверить, что от немцев несётся такое уничтожение. Мы же немцев знали по прошлой войне. Ну воевали как воевали. Сотни тысяч наших в плену были y них, ничего, приехали, рассказывали. И сотни тысяч их были в плену y нас, люди как люди. Кто мог подумать, поверить, что теперь будет совсем иначе?

A вообразите положение солдат? Наших солдат 41-го года, которых покидали без организации, без авиационной поддержки, без командования. Покидали дивизиями, корпусами, армиями. И требовали: "А ты должен покончить с собой. Ты должен пойти на самоубийство!.." Ну - зачем? зачем за этот режим солдат должен был кончать с собой? В 41-м году три с половиной миллиона наших солдат сдалось в плен. Три с половиной миллиона!

Те, кто будут изучать Великую Отечественную войну по ныне существующей энциклопедии, очень многого не узнают, никогда не поймут. Они не узнают и не поймут, что такое было так называемое "народное ополчение".

Это значит: в последнюю минуту, в отчаянии, стали собирать людей среднего возраста, не подготовленных к войне никак, не вооружённых и даже часто не обмундированных, и гнали их туда пушечным мясом, чтобы только на сутки, на сутки, на сутки задержать, задержать противника, a Политбюро, может быть, пока куда-нибудь сбежит.

Энциклопедия нам не расскажет сегодня, и вы нигде не найдёте о приказе Сталина, сверхсекретном приказе Сталина 001919, 12 сентября 1941 года, который приказывал создавать заградотряды из войск НКВД и стрелять по своим отступающим. Кто, когда, в какой армии стрелял по своим отступающим?

Ну, хорошо, в 41-м году была неожиданность, но в 42-м году неожиданности не было, однако Сталин, вскруженный тем, что Москву удалось не сдать, начал безумные наступления, совершенно безумные и не подготовленные никак. Он бросил отборную Вторую Ударную армию на Северо-Запад, в болото под Старой Руссой. И она сгнила там, и мы не помогали ей ни с воздуха, и никак.

Он своему любимчику Мехлису поручил осуществить десант через Керченский пролив. Несколько сот тысяч бессмысленно и неподготовленно бросили под Керчь на уничтожение. Сталин гнал неподготовленные наступления на Харьков, Лозовую, Барвенково. To есть мы сами лезли в мешок, чтобы нас окружили, a потом, с тем же превосходством немецкой авиации, бомбили сверху и уничтожали, и брали в плен.

Мы сами подготовили этими безумными сталинскими деяниями, мы подготовили свой откат неизбежный на Юг, до Кавказского хребта и до Волги. Во второй год войны, вот в эту весну 42-го года, сдалось ещё наших более полутора миллионов человек в плен. A всего за войну больше пяти миллионов человек сдалось в плен. И из них 3 миллиона 300 тысяч погибло в плену.

Я этих ребят слишком хорошо знаю, это мои ровесники, и мне пришлось в тюремных камерах во многих и на пересылках с ними встречаться и слышать их рассказы.

Эти ребята, эти наши молодые солдаты, были трижды преданы коммунистическими вождями. Первый раз их предали на полях сражений без руководства, без организации, без вооружения. Второй раз их предали, когда сталинское Политбюро заявило: "У нас пленных не бывает. У нас кто сдался в плен - это изменник".

И там, в немецких концлагерях голодных, они были брошены нами. Все пленные мира получали по международным конвенциям помощь Красного Креста и помощь от своих родственников.

A наши, как собаки голодные, рылись в мусорных ящиках, в мусоре, рылись в помойных ямах. И им бросали подачки поляки, югославы, даже они имели, и кидали нашим через колючую проволоку.

В ту прежнюю, наполеоновскую войну - вспомним ещё раз, был ли хоть один изменник? хоть один? Ни одного. A в нашу? Больше миллиона. To есть целые дивизии, сформированные для борьбы co своим правительством. A национальные отряды многих национальностей российских? Несколько сот тысяч служило немецкой армии добровольными подсобниками и помощниками.

Как это может быть? Это объясняет, каков был наш советский режим. Но кроме того, простых пленных, которые нигде ни в чём немцам не помогали, которые виноваты только в том, что они живы, что они не умерли, a часто бежали к своим, - их всех хватали, предавали третий раз. Их арестовывали, и в лучшем случае они шли только через фильтрационные лагеря и всё-таки выпускались. A то получали и сразу 10 лет, 25 лет и расстрел.

И сегодня, что самое поразительное, я получаю письма сегодня: они, вот эти несчастные, никогда никому не изменявшие ни в чём, - и сегодня числятся изменниками родины и не реабилитированы. Они подают заявления в сегодняшние прокуратуры, и наши безмозглые прокуроры, сегодня, говорят: "Ну, он же признался".

Так они и сегодня не понимают, как тогда вынуждали признание? И сегодня несчастные не могут добиться реабилитации!

"Любой ценой" - вот был сталинский лозунг, который спускался вниз до генералов, и генералы навешивали себе ордена Суворова, ордена Кутузова, забывали, что там в статуте сказано: "За наибольший успех при наименьших потерях". A вот потери-то были, как правило, - наибольшие.

Жуков в своих воспоминаниях теперь признаётся, проговаривается, что Берлина можно было и не брать в лоб.

Гитлер с декабря 1944 года был обречён, после неудачи Арденнского наступления он был обречён. Оставалось только несколько месяцев подождать - в какую сторону и как он будет сдаваться. Но мы понимали, что он будет сдаваться в сторону союзников, тогда бы мы не взяли Берлиң, тогда бы мы не создали ГДР. И поэтому мы штурмовали в лоб на Берлин через Зееловские высоты и потеряли до полумиллиона.

A как обидно погибать в конце войны! - когда ты прошёл всю войну, и вот в самый последний момент погибнуть. Говорят y нас теперь: "Никто не забыт, ничто не забыто". О, многое забыто!

Да y нас и сегодня в Мясном Бору, на Северо-Западе, где гибла Вторая Ударная, есть заминированный лес, в который боятся ходить местные жители и где лежат скелеты наших солдат, непогребённые, и наши танки заржавевшие.

Я получаю письма от многих ветеранов. Вот пишет мне дважды Герой Советского Союза Леонов: "Мы забыты и никому не нужны". И так же пишут другие. "Мы заброшены, наше существование искалечено...", инвалиды второй и третьей группы. Да если бы только забыли лично их. Ветеранам так же обидно, как и нынешней живой армии, - то отношение к армии, которое возникает y нас сегодня странным образом, как раз к 50-летию Победы.

Армия наша разорена, расстроена, это не секрет, и вместе с тем она осмеяна, покрыта презрением, даже заплёвана какой-то частью общественности и прессы. Это делается в каком безумии? Это делается в расчёте на какое будущее? A ну, придут оккупанты? A почему бы им не прийти, если y нас не будет армии? Отчего бы не прийти?

Сегодня мы говорим... мы слышим голоса: "He дадим сыновей в армию!" Да, в нашу не дадите, но когда придёт оккупационная - то ещё как, безропотно, без демонстраций, дадите - прислужниками, лакеями.

В 39-м году Сталин, порвав переговоры с англо-французской военной делегацией и уже намечая переговоры с Гитлером, сказал: "СССР никогда не будет батраком для Запада". История посмеялась. О, ещё каким батраком мы были! A кто же спас Запад? Кто спас Запад и совершенно гибнущую Англию, если не мы?

A сегодня мы слышим на Западе голоса, и насмешки, и подсчёты, и исследования, чтобы уменьшить наш вклад, уменьшить нашу роль, и даже вообще говорят: без Советского Союза могли бы справиться. Посмотрел бы я, как бы они без нас справились!

Сегодня, к сожалению, многие силы на Западе радуются развалу нашему. Препятствуют возобновлению контактов между республиками, растравляют этот раскол, способствуют тому, чтобы мы послабели, а, может, и дальше бы раскололись. A может, пришли бы в полный упадок, чтобы не значили ничего на мировой карте.

Есть такие "бывшие". Бывший Киссинджер, бывший Бжезинский. Каждый раз эти бывшие выступают с огромным авторитетом в Соединённых Штатах и всё время клонят к тому, как подорвать Россию, как сделать её слабей. Это потому, что они в безумии, и в близорукости не представляют, что ждёт в XXI веке Европу и Америку. Им ещё жарко будет в XXI веке, и даже в первой четверти его. И им ещё понадобится союз с Россией, но сегодня они близоруко не думают об этом.

Кто проиграл в этой войне? Кажется, Германия? Но почему же мы сегодня слышим слова, вот на днях, слова германского министра иностранных дел, который указывает нам, как должна развиваться Калининградская область - отдельно от России, подобно Прибалтике. Недавно наша Церковь постановила, что отныне и навеки день Девятого мая будет день Скорби, день Памяти погибших за веру и отечество. Как это правильно, и как это наконец нужно!

Ибо во всех странах такие дни есть, и все страны давно это отмечают торжественно-траурно. Только мы всё советское время не думали о наших погибших, как и о пленных. Умерли - и ладно.

Сегодня мы знаем: да, это день Победы, но он же и день великой Скорби. Ибо сверх того, что мы сохранили государство, сохранили нашу нацию от уничтожения, мы потом ничего не получили, кроме колхозного рабства.

Мы потеряли так много людей, понесли такие жертвы. Мы сегодня склоняем голову перед погибшими, перед ещё живыми вдовами, перед доживающими ветеранами, перед памятью всех их.

Ольга Чайковская. Солженицын молчит: открытое письмо великому русскому писателю (Литературная газета, 31 мая 1995).

"Уважаемый Александр Исаевич!

Молчание, как Вы сами, конечно, понимаете, дело далеко не нейтральное (особенно в Вашем статусе да еще при нынешних горячих обстоятельствах) и даже небезопасное: все же оно действительно похоже на "знак согласия", а значит, молчавши, можно, того не ведая, согласиться невесть на что.

Ведь в каком-то смысле Ваше слово принадлежит не Вам, но людям, которым оно нужно. И это, разумеется, слово не политолога или политика, уверенного, что знает, "как обустроить Россию", но куда более действенное и тонкое - проникающее в душу, несомненно просвещающее и возвышающее. <...>

Гибнут тысячи безвинных - и Вы молчите. Что же нам делать? О Вашей позиции сейчас многие гадают, иные (как видно, желая Вас оправдать) говорят: он государственник, ему важна не Чечня, ему важна Россия. Но "чеченская операция" - явление очевидно всероссийское, всероссийское злодеяние (гибнет молодежь со всех концов России), оно и задумано было как всероссийское и скажется, конечно, на судьбе всей России.

Государственник? Но ведь все мы государственники, кому не хочется, чтобы твоя страна была сильной, а государство крепким?! Но государственный деятель, который полагает, будто ради "крепости и целостности" можно убивать детей, - это не государственник, не деятель и вообще не человек, это вурдалак. <...>

Ведь тут, в Чечне, уже и концлагеря возникли, Александр Исаевич. О них тоже многое известно. Я приведу эпизод, который трудно забыть. Рассказ Чингисхана Амирханова, директора "Ингушводстроя" (когда он вышел из такого - "фильтрационного" - лагеря, он был сильно изуродован: переломаны ребра, отбито левое легкое и т.д.).

"Затащили нас в железные вагоны для зэков, - рассказывает он о лагере в Моздоке, - раздели донага, обыскали, избили и говорят: "Сегодня будем всех расстреливать". Все до одного в масках и без погон. Стали нас по одному таскать на допросы. Там все тоже в масках, в одинаковой форме.

Сел один передо мной и спрашивает: "Ты боевик?" Нет, говорю. А он меня дубиной по колену и опять: "Ты боевик?" А потом спокойно так говорит: "От каждого удара у тебя по пять миллиметров ткани отслаивается. Как до кости дойдем - считай, ноги сгнили".

В сталинских лагерях встречались ли Вам, Александр Исаевич. такого уровня заплечные мастера? <...> А судьба российских солдат Вас не трогает? Кстати, порой это тоже почти дети, вчерашние школьники.

Ведь идут и идут из Чечни гробы, в них те, кого испокон веков называют цветом нации. И в безымянных могилах, во рвах тоже они. Ради чего все они погибли, Александр Исаевич? Ведь не уйти от этого вопроса. <...>

Вы помните, конечно, известные слова Грачева о солдатах, которые "с улыбкой умирают за Россию". Вряд ли кто-нибудь думает, будто министр обороны никогда не видал, что такое смертные муки, или что он действительно считает, будто человек, заживо сгорая, способен улыбаться, если "за Россию".

Вы думаете, он не понимает оскорбительного и наглого цинизма своих слов? Так ведь это он нам с Вами доказывал, кто хозяин положения. <...>

После Чечни Россия уже будет другой - если раньше она все же протестовала как умела против беззакония, насилия, всеобщего нравственного одичания, то теперь как бы со всем этим примирилась - и вот в обществе идет погибельный процесс привыкания, когда люди в конце концов соглашаются на такой запредельный уровень массовых зверств, какой раньше никому из нас и в страшном сне привидеться не мог бы.

Александр Исаевич, не кажется ли Вам, что своим молчанием Вы усыпляете совесть народа? Солженицын, автор книги великого гнева и великого сострадания, который не замечает возрождения ГУЛАГа, не хочет произнести ни слова против этой бойни?

Такой беды Россия не ждала".

Ответ Солженицына Ольге Чайковской (Литературная газета, 7 июня 1995).

"Уважаемая Ольга Георгиевна!

Я тоже тепло вспоминаю наше с Вами общественное сотрудничество в давние годы и всегда относился с большим уважением к Вашей настойчивой деятельности по исправлению жестокостей судопроизводства и наказательной системы.

Тем более меня изумило, что открытое письмо ко мне Вы не переслали мне лично и даже, не напечатав в российской газете, несколькими неделями раньше многократно провещали по американскому радио. (Впрочем, при нынешних нравах это уже не так удивляет.)

В отношении Чечни моя совесть чиста: в "Архипелаге" я отчетливо свидетельствовал о сталинской высылке чеченов и, вероятно первый, об их свободолюбивом сопротивлении в ссылке. Еще три года назад я предлагал руководству нашей страны признать заявленную Чечней независимость, дать ей возможность испытать ее на деле (одновременно освободить Россию от экономического засилия чеченского бизнеса).

Но вот удивительно: Вы пишете, как с завязанными глазами, будто не видели моего интервью под названием "Солженицын о Чечне", напечатанного в 6 миллионах экземпляров на первой странице "Аргументов и фактов", 11 января 1995.

(Журналисту не заметить этого нельзя. Стало быть, Вы просто используете мое имя в приемах старого времени?)

Я сказал там, что открытие военных действий против Чечни - тяжелая политическая ошибка: "Ужасно, что эти военные действия были начаты, этого нельзя было делать ни в коем случае".

Однако в свете трехлетней запущенной опаснейшей ситуации я вижу виноватых не только на самом верху, "все виноваты: президентская команда, все [за это время] правительства, законодательные органы, пресса и общественность".

Объясните и Вы мне: болезненно неразрешенное состояние с Чечней тянулось три года (безусловно - при соучастии крупных и до сих пор не названных московских чинов, то передававших Дудаеву авиацию, танки и пушки, то деливших с дудаевской мафией миллиардные долларовые доходы: от разграбляемой тюменской нефти), в Чечне творились насилия, грабежи, выброс из квартир и убийства не-чеченского населения.

Газета "Экспресс-хроника" (правозащитника А.Подрабинека) в июле 1992 свидетельствовала, что только за первое полугодие 1992 каждый третий житель Чечни подвергся насилию (а еще через полгода был убит и тот корреспондент "Экспресс-хроники"), - где же были вы все, московские правозащитники, начиная и с С. А. Ковалева и лично Вас, почему ни единый из вас не был затронут теми страданиями, почему никто из вас тогда, своевременно не кинулся в Чечню во свидетельство преступлений и в помощь пострадавшим?

Вы наивно выразились: "кому не хочется, чтобы твои страна была сильной, а государство крепким". Наглядевшись за год, отвечу уверенно: отнюдь не всякому. Весьма многим, может быть слишком разумным и предвидчивым, хочется обратного.

Иначе как могло бы быть, что при всем круге катастрофических российских болезней - из них все средства массовой информации наполнены на первом плане только: Чечней и предвыборной трясучкой (начатой за год до выборов, в половине думского срока!) - как если бы все туловище России не содрогалось и от иных смертоносных конвульсий.

Значит, нужды им нет, что по России течет демографическая катастрофа: каждый год наш народ вымирает на миллион человек чистой убыли, как если бы по всей России бушевала гражданская война, - да только все они умирают молча, телекамеры не показывают нам ни их, ни 70 - 80 тысяч ежегодных самоубийц, не видящих смысла далее жить в сегодняшней обстановке?

Нужды им нет, что еще 25 миллионов наших соотечественников (весьма сопоставимо с потерями нашими в войну 1941-45!) - отрезаны от родины и в новых государствах теснятся в жизни, в работе, в языке, в образовании, в быту?

Нужды им нет, что кажегодно российское национальное достояние разворовывается на 25 - 30 миллиардов долларов в год только за границу, не считая наворованного в стране. - грязнохватами, новым классом оголтелых позорных богачей, возникших исключительно из воровства, а не из производства? А жестокий кризис школы и школьные учителя, доводимые государством до последнего износа, уже на крайнем пределе своей жертвенности?

Вы обвиняете, что "Солженицын молчит... при нынешних горячих обстоятельствах". Поскольку я отнюдь не молчу, а регулярно и к широкой аудитории говорю об этих наших язвах - следует понять, что те все язвы Вы не относите к "горячим обстоятельствам"?

И в заголовке Вашей статьи Вы никак не оригинальны: "почему Солженицын молчит?" - по одному, другому, третьему поводу не единожды взывали так за эти 20 лет в эмигрантской и американской прессе - всякий раз, когда журналисты давали мне указания, по какой теме я должен немедленно и непременно высказаться.

Но я не молчал в то время, когда за слово секли головы, когда слово имело подлинный вес - а наш образованный класс тогда, простите, уютно и длительно помалкивал.

А сейчас Вы, кажется, все еще не поняли, что у свободы слова есть и обратная сторона - инфляция слова: иногда и самые бурные словоизвержения могут никак не влиять на ход событий. Менять же его надо только по существу. Этим я и занят.

По сравнению с радио-вариантом Вашей статьи Вы благоразумно сняли и Ваше негодование по поводу того, что телеинтервью со мной 16 декабря, подготовленное целиком о земстве, не было на ходу перестроено на чеченскую тему.

А именно земское - то есть истинно народное - самоуправление, государственно-земский строй, и есть тот единственный реальный путь, каким народ прочно возьмет в руки свою судьбу, не отдавая ее ни мазурикам, ни нынешней фальшивой системе выборов и рахитичной пародии на парламентаризм.

Вот это только и создаст, Вашими словами, "крепкое государство на незыблемой правовой прочности"".

Die ZEIT № 03/1972

21 декабря 1971 года похоронили Александра Твардовского.

Многолетний главный редактор авторитетного литературного ежемесячника «Новый мир», выдавленный с этого поста всего за несколько месяцев до смерти, был другом и защитником Солженицына. К его слову в Союзе писателей прислушивались даже тогда, когда он лишился должности и тяжело заболел. Во время похорон Александр Солженицын шел рядом со вдовой Твардовского.

А днем позже опубликовал пронзительное поминальное слово, бросив прямое обвинение литературным функционерам: «Вы его убили».

6 января 1972 года Владимир Буковский — чье имя ни о чем не говорило простым советским гражданам, но прославилось на Западе благодаря акциям протеста — был приговорен Мосгорсудом к двум годам тюрьмы, пяти годам лагерей строгого режима и последующим пяти годам ссылки.

Столь сурового максимального наказания двумя годами ранее не получил даже куда более известный диссидент Андрей Амальрик. Этот судебный процесс в самом начале года, спустя считанные недели после декабрьского пленума ЦК, заставил многих насторожиться.

12 января вышла «Литературная газета», еженедельник советского Союза писателей. На своих страницах она подробно рассказала читателям, что Александр Солженицын (которого в СССР печатать запрещено) написал новый роман — «Август Четырнадцатого».

И что автор якобы сам переправил рукопись на Запад, где все антисоветские силы моментально сообразили, какую щедрую фактуру дает им эта книга.

При этом формальный повод для публикации — полемика с западногерманским иллюстрированным журналом Stern — был обоснован весьма неубедительно.

Журналисты Stern попытались выяснить, есть ли в «Августе Четырнадцатого» реальные прототипы, то есть люди из ближнего семейного круга писателя. В ходе поисков они вышли на тетю Солженицына, Ирину Щербак, которая до сих пор живет в Георгиевске на Кавказе.

Именно от нее репортер Stern узнал о предках Солженицына те самые детали, которые КГБ очень хотел увидеть напечатанными на Западе — чтобы потом с еще большей силой ударить ими по самому писателю.

На следующий день Солженицын ответил на выпад «Литературной газеты». Он категорически отверг обвинения в антисоветской направленности «Августа Четырнадцатого».

Равно как и завуалированные подозрения в том, что он выступает против социализма лишь потому, что происходит из семьи зажиточных крестьян.

Писатель заявил: материалы, опубликованные в журнале Stern, на самом деле исходят от официального советского Агентства печати «Новости». А если западный репортер действительно побывал в Георгиевске, значит, у него была на это прямая санкция органов госбезопасности.

Возникает любопытный вопрос: почему эти данные с благословения советских властей позволили опубликовать на Западе?

Ответ легко читается между строк «Литературной газеты»: потому что в нужный момент всю эту историю планировалось с убийственной эффективностью использовать против самого Солженицына.

Нашей литературе всегда была присуща скромность и понимание того, что художественное произведение должно быть «тройным экстрактом жизни» (Белинский). Невольно основывая творчество своё, конечно, на личном опыте жизни, писатели, однако, проделывают огромный труд художественного обобщения отдельных фактов этой жизни, прежде чем выпускают их в свет.

И вот не только не опубликовали своих мемуаров при жизни, но не оставили их и в бумагах -Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Тургенев, Чехов, Достоевский - кажется, писатели, имевшие более других права думать, что их личностью интересно будет заняться потомкам. Нельзя назвать автобиографией «Записки из Мёртвого дома» - всем известна высокая обобщающая сила этой книги.

Так называемые «автобиографические» трилогии Толстого и Горького - далеко не просто автобиографии, но добротные художественные произведения, которые и не следовало бы звать автобиографическими.

Правда, в поздней старости Толстой начал (однако, не стал кончать!) свою автобиографию, - но, во-первых, это не было простым любованием и перебираняем прошлого, Толстой хотел через свою биографию выразить всецело занимавшие его тогда моральные идеи, во-вторых, это всё-таки был писатель, уже ставший во главе мировой литературы!

Написал автобиографию Герцен? Но право на неё ему дал «Колокол», совершенно особое положение Герцена в тогдашней литературе и, главное, те огромные мысли, которые он рассеял по страницам «Былого и дум».

Право на автобиографию укрепилось в нашей стране не за писателями вовсе, а за людьми, прожившими необычную жизнь (шлиссельбуржцы, другие видные революционеры, путешественники, дипломаты, военные) или за людьми театрального мира, которым, видимо, часто очень недостаёт этого прямого способа самовыражения.

К специальной мемуарной литературе соответствующее отношение и читателя: её берут в руки далеко не все и ждут от неё лишь частной информации в определённой частной области.

Так было у нас до последних лет, но вот стали - угрожающе одна за другой! — появляться автобиографии писателей, написанные потому ли, что авторы их достигли определённого возраста? или вследствие б0язни, что не вся их жизнь будет скрупулёзно известна истории? Эт0 тревожит нас - это ведёт к засорению, к разводнению литературы, да и свидетельствует о неуважении к читателю.

По свежим впечатлениям - о Паустовском и Эренбурге.

В «Октябре» № 10 появилась ПЯТАЯ по счёту автобиографическая книга Паустовского, и нет уверенности, что - последняя. Её название «Бросок на юг» как будто обещает нам нарисовать что-то крупно-историческое, движение армии, может быть — разгром Деникина? После нескольких страниц мы узнаём, что речь идёт о «броске на юг» самого Паустовского, который, без особой цели, сед в Крыму на пароход и поехал в Грузию. Случилось там что-нибудь выдающееся? намеревается автор крупно обогатись нашу мысль? наше знание ладей? двинуть на нас лавину образов? Увы, нет. Конечно, Паустовский остаётся верен себе в незаурядных описаниях природы. Но персонажи его многие недорисованы, мелькают серенькими и забываются тотчас. Сколько разрозненных подробностей, личных, частных, случайных - их обязательно надо сообщить читателю?

На стр. 29 его самого берёт сомнение:

«Мне трудно ответить на вопрос, зачем я это всё делаю».

Однако, он оправдывает себя так:

«Стремление сохранить в нашей памяти то, что безвозвратно исчезает, - одно из сильнейших человеческих побуждений».

Но если этому побуждению станут отдаваться сотни и тысячи писателей - во что превратится наша литература? У автора был хороший выход - написать это всё и положить в шкаф. Был другой, прекрасный выход: материалы своих впечатлений о Грузии и (очень яркие) об Армении слить в чудесный сплав (мы знаем, что это доступно Паустовскому), в одну новеллу! - она была бы бессмертна!

Но зачем на 117 страницах рассказывать нам о каждом приступе малярии, трепавшей автора сорок лет назад? о каждом даже незначительном и ни к чему не поведшем факте жизни? Зачем быть так небрежным к читателю, чтобы, начав описание Батуми с его звуков, прервать себя: Батум состоял ещё и из шашлычного чада. «Но раньше, чем перейдём к этим вещам (?), покончим (?) со звуками». И возвращаться «поканчивать со звуками», и от них потом снова переходить к запахам... (стр. 43) Живостью изложения это не назовёшь..

Местами даже для автобиографии материала явно не хватает.

Тогда Паустовский повторяет сам себя (история лейтенанта Шмидта, так горячо описанная им четверть века назад) и прямо пишет: «Иногда бывает нужно вырвать из старой прозы целые куски и вставить их в новую прозу» (??) Достойно ли это?

Эренбург («Нов.мир» №№ 8-10) хотя в начале и оговаривается, что судьбу свою считает «маленькой», - тем не менее смело пускается в море воспоминаний. Он ещё явственней повторяет сам себя - да ведь это и неизбежный удел автобиографии, написанной после многих ярких произведений. Всё, что есть острого, сильного в его воспоминаниях -всё это как будто известно давно, у того же Эренбурга читано в свои годы, - а теперь повторяется, обременённое мелочностью, дробностью отдельных воспоминаний, сбивчивых бесед, какими-то личными оправданиями, «бросками» то на запад, то на восток, то в будущее, то опять в прошлое, пируэтами внезапных ассоциаций, цитатами из ненапечатанных или забитых стихов, периодизацией поэтического развития, вовсе не характерного для автора.

Отдельные страницы как будто и интересны, всё же вместе - малозначительно, не ново. А какая торопливость пера! - заканчивая главу о Пикассо, Эренбург сознаёт, что, собственно, глаз на Пикассо он нам так и не открыл: «Я... путанно написал о нём».

Так если путанно - надо зачеркнуть! Или отложить - на месяц, на год, на три года, пока не будет кристально, и лишь тогда печатать!

В № 8 с порхающей лёгкостью Эренбург совсем уже обидно роняет: «...почти повсеместное потускнение литературы во второй половине XX века.»

Не слишком ли смело сказано? Не слишком ли рано?

И в том же номере «Нового мира», где воспоминания Эренбурга пока обрываются (он обнадёживает нас, что будет и продолжение) - начинается автобиографическая повесть Каверина.

Почему не просто повесть, почему опять автобиографическая? Что? - он тоже достиг возраста?

Для романа, пишет Эренбург, времени у него нет. Конечно, для романа нужно время.

При методе же «воспоминаний» можно очень быстро исписать очень много бумаги, ну, а о времени читателя - подумали ли авторы и редакторы? Ведь у читателя времени меньше, чем у писателя!

«Новый мир» - это 300 страниц в месяц, «Октябрь» - это 200, а ещё есть «Знамя», «Москва», «Молодая гвардия», «Роман-газета», - если следить только за московскими и только за литературно-художественными журналами, среднему читателю надо прочитывать полтора тысячи страниц в месяц! А ведь он занят не литературой!

Он - работает, он журналы читать должен прежде всего по своей специальности.

И - газеты каждый день. А поскольку он между прочим занимается ещё и спортом, интересуется музыкой, театром, кино и фото, — то и эти журналы ему хочется почитать. А когда-то надо перечесть и классиков! Когда?! Каков расчёт времени для него? Как не утонуть ему в книжном потоке?

Читать всё подряд невозможно. Он колеблется. Он может пропустить (иногда зря) незнакомые имена, но крупных имён он не пропускает. И вот потрачено несколько вечеров на бессодержательную автобиографию - и книга отложена с разочарованием.

Не пора ли хоть редакциям журналов остановить эту эпидемию писательских автобиографий? Будущие полные собрания маститых писателей только выиграют от этого. А о тех, кто будет достоин - напишут современники, напишут литературоведы. Писателю, способному творить, - зачем писать простую автобиографию?

А. Солженицын, преподаватель

Я хотел бы не получить любезного извинения, что «к сожалению редакция не располагает местом для напечатания...»

Если я прав — прошу поместить. Если я неправ - прошу возразить.

Мой адрес: г. Рязань, 12,

1-й Касимовский переулок,

12, кв. 3. Солженицын А.И.