Версия романа Солженицына в передаче «Голоса Америки» вызвала скандал

Отдельные места «Августа Четырнадцатого» сочли скрыто антисемитскими

3 февраля 1985. Джоан Оманг, The Washington Post

Новая версия знаменитого романа Александра Солженицына «Август Четырнадцатого», которую «Голос Америки» передаёт в Советский Союз, взбудоражила круг советологов: часть книги обвиняют в скрытом антисемитизме.

По-английски книга ещё не издана, и спор идёт в основном на уровне сталкивающихся разборов.

Один такой разбор, прозвучавший в августе на «Радио Свобода», сам был назван антисемитским — и полемика разгорелась сильнее.

Марк Помар, глава русской службы «Голоса Америки», назвал обвинения романа в антисемитизме «полным вздором».

По его словам, Солженицын «пришёл бы в ярость» от такого предположения. Связаться с писателем, избегающим публичности, не удалось.

По сути спор продолжает давнюю тяжбу о том, к чему ведёт русский этнический национализм — в отличие от советского или коммунистического — с его подозрительностью к евреям и другим меньшинствам.

Но в него вплетены и застарелые распри внутри русской эмиграции: о том, насколько верна солженицынская картина мира, и прежде всего его версия происхождения и природы коммунистического режима.

Словом, это очень русский спор — запутанный, до краёв полный оттенков и обид, невидимых постороннему глазу.

Новая часть книги, вокруг которой и кипят главные страсти, посвящена убийству в 1911 году Петра Столыпина, министра иностранных дел при царе Николае II, — его застрелил Дмитрий Богров, еврей-анархист и двойной агент полиции.

Столыпин у Солженицына — единственный умеренный политик, обладавший при царе реальной властью; единственный, кто мог подтолкнуть реформы сверху, предотвратить коммунистический мятеж и тем спасти Россию. Поэтому его гибель показана как поворотное событие, сделавшее революцию 1917 года неотвратимой.

Тем самым Солженицын, по сути, возлагает победу коммунистов на Богрова.

«А ведь этими пулями была убита уже — династия. Первые пули из екатеринбургских», — сказано в романе о выстрелах 1911 года. Выходит, мотивы Богрова становятся причинами коммунистической победы.

Критики книги настаивают: ключом Солженицын делает еврейство Богрова — а значит, по сути перекладывает на евреев вину за революцию. Другие возражают, что для такого прочтения нет оснований.

«Солженицын залезает в голову Богрова, ища причины его поступка, — и причины эти сплошь еврейские», — говорит Ричард Пайпс, профессор истории Гарвардского университета, в 1981–1982 годах ведавший делами Восточной Европы и СССР в аппарате Совета национальной безопасности при президенте Рейгане.

«Прямо антисемитского Солженицын не говорит ничего. Открытого — нет. Но русскому читателю по тому, как настойчиво автор возвращается к еврейству Богрова, совершенно ясно: вину за революцию он возлагает на евреев, — продолжает Пайпс. — Богров, по Солженицыну, решает убить Столыпина потому, что Столыпин хорош для России, а значит, плох для евреев».

Пайпс и другие находят приглушённые антисемитские ноты и в иных вещах Солженицына — прежде всего в «Ленине в Цюрихе», вышедшем в прошлом году.

Есть и несогласные.

Джон Глэд, профессор славянских языков Мэрилендского университета, переведший спорные фрагменты «Августа Четырнадцатого» для The Washington Post, заявил, что «не видит оснований обвинять Солженицына в антисемитизме».

По Глэду, как художник Солженицын старается сделать Богрова понятным читателю — человеком преданным, но заблуждающимся, который навлёк трагедию и, как многие другие революционеры, оказался евреем.

Вот место, которое все стороны признают ключевым, — Богров раздумывает, убивать ли Столыпина:

Как будто Столыпин не предпринимал никаких мер против евреев? Но он создавал общую депрессивную обстановку. Именно со столыпинского времени ⟨…⟩ евреев стало охватывать настроение уныния и отчаяния, что в России невозможно добиться нормального человеческого существования.

⟨…⟩ Он слишком назойливо, открыто, вызывающе выставляет русские национальные интересы, русское представительство в Думе, русское государство. Он строит не всеобще-свободную страну, но — национальную монархию. Так еврейское будущее в России зависит не от дружественной воли, столыпинское развитие не обещает расцвета евреям.

Иные исследователи полагают, что налёт антисемитизма в этом и других местах — лишь отражение того, что в глубине националистической, славянской души русского православного (а Солженицын — самый известный из ныне живущих её носителей) есть жила абсолютизма, которая видит злую угрозу не только в евреях, но и в любой другой нерусской этнической группе.

«Всё непросто. Это тот самый великорусский национализм, который, если на него надавить, стоит на том, что Украина должна быть подневольным государством, что у народов Средней Азии не должно быть голоса, что евреям нельзя доверять», — говорит Эллендея Проффер, соосновательница издательства «Ардис», крупнейшего издателя русской литературы за пределами СССР.

«Но сам Солженицын сказал бы, что он за русских, а не против евреев, — продолжает она. — Он никогда не встал бы за лагеря, гонения и тому подобное; он сказал бы лишь, что евреи были вернее неким идеям, чем русскому национальному укладу».

Часть учёных считает весь спор беспредметным: солженицынская трактовка — плохая история, «подвиг воображения, а не науки», по словам Ричарда Уортмана, профессора истории и главы русистики в Принстоне.

К моменту гибели влияние Столыпина падало, а не росло, говорит Уортман, и его всё равно смыло бы волной событий.

Богров, как принято считать, действовал не как революционер-еврей, а как агент царской полиции, которая боялась реформаторских идей и ревновала Столыпина к его близости с царём.

Другие напоминают, что при Столыпине случались погромы, а «столыпинским галстуком» на жаргоне называли петлю висельника.

Но спор не остывает. 19 августа в передаче «С того берега» русская служба «Радио Свобода» пустила из Мюнхена обсуждение нового «Августа Четырнадцатого», принявшее сторону Пайпса.

Судя по английской версии стенограммы, комментатор Лев Лосев, русский эмигрант, сказал, что Богров изображён у Солженицына как «болезненный молодой еврей… змея», а Столыпин — как «столп отечества… под знаком креста».

По словам Лосева, «змеиность» Богрова подана в книге как «явление наследственное».

«В образе змеи, смертельно ужалившей славянского витязя, антисемит без труда найдёт переклички со своей любимой книгой — „Протоколами сионских мудрецов“», — сказал Лосев.

Хотя Лосев и назвал «Протоколы» «известной гнусной антисемитской подделкой», передача возмутила других эмигрантов на «Свободе».

Она «представляет собой махровую антисемитскую пропаганду», а оговорки «потонули в потоке антисемитских измышлений», — написал В. Белоцерковский из мюнхенской редакции в служебной записке дирекции радио.

Джон Лодисен, американский директор «Радио Свобода», заметил, что Лосев сам еврей, и назвал обвинения «нелепыми». Впрочем, добавил он: «Сценарий мне не нравится, и, по-моему, пускать его в эфир не стоило… Как радио это слабо — слишком уж много толкований оно допускает».

Шум не стихает. Норман Подгорец, редактор журнала Commentary, не робеющий обличать антисемитизм, высказался в февральском номере большим очерком о творчестве Солженицына.

Первую редакцию «Августа Четырнадцатого» он разнёс, назвав её «мёртвой от начала до конца», и скептически оценил Солженицына-романиста.

Оговорившись, что новых глав не читал, он подвёл итог спорам об отношении писателя к евреям — возможно, вынес окончательный приговор: «В книгах Солженицына нет ясных признаков прямой враждебности к евреям, — писал Подгорец, — но нет и особого сочувствия. Легко представляю, что в душе он ставит евреям в вину то, что столь многие из старых большевиков, творцов революции, наславшей на Россию проклятие коммунизма, были еврейского происхождения. Но что бы ни таилось в его душе, ни в одном из переведённых его сочинений открытого антисемитизма нет».

«Август Четырнадцатого», четвёртый роман Солженицына, вышел на Западе в 1972 году и был встречен похвалами критики: один из рецензентов написал, что книга «утверждает Солженицына как писателя первого ряда».

Речь в ней об участии России в Первой мировой войне как о фоне коммунистической революции; в центре — разгром плохо подготовленной русской армии исправными войсками кайзера Вильгельма в битве при Танненберге.

Но книга была плотно набита военными манёврами и расходилась хуже тех, что принесли Солженицыну Нобелевскую премию 1970 года и сделали его имя нарицательным в Америке, — «Одного дня Ивана Денисовича», «Ракового корпуса» и «В круге первом».

Солженицын говорил, что «Август Четырнадцатого» — первый из задуманного цикла романов под названием «Красное Колесо», который должен исследовать происхождение и природу коммунистической революции и «судьбу России в революции».

Первый вариант «Августа» отвергли семь советских издательств, заявив, что он воспевает германский милитаризм. Книга вышла в Европе в 1972 году, а через два года Солженицына выслали из Советского Союза.

Вместе с женой он осел в укромном имении под Кавендишем, штат Вермонт, где Солженицын — ему теперь 65 — по слухам, лихорадочно пишет, торопясь закончить цикл.

Второй и третий тома с рабочими названиями «Ноябрь Шестнадцатого» и «Март Семнадцатого» издательство «Фаррар, Штраус и Жиру» рассчитывает выпустить нынешней осенью и в следующем году. Переработанная версия «Августа Четырнадцатого» вышла по-русски прошлым летом в Париже и сейчас переводится на английский — к изданию в будущем году.

Новую вставную часть книги в 150 страниц Солженицын начитал на диктофон Помару за два дня в мае прошлого года. С августа «Голос Америки» стал передавать в Советский Союз это интервью и 36 получасовых выпусков с чтением романа.

«Здесь нет ни одного вымышленного лица, — сказал Солженицын Помару (цитируется по стенограмме интервью). — Я вывожу их всех в точности, с их биографиями, со всеми подробностями, со всем, что они делали, — так, как было».

Вестник РХД, № 4, 1978

29 ноября 1978 в университетском городке Дартмут, в Новой Англии, Наталья Дмитриевна Солженицына выступила с речью в защиту узников совести в СССР.

Она призвала американцев откликнуться и помочь, в частности — создать международные комиссии, которые добивались бы права побывать в советских тюрьмах и лагерях для проверки условий содержания заключённых.

Это требование широко подхвачено было прессой по всей Америке.

Выступление Н. Солженицыной состоялось по инициативе ассоциации, носящей название Христианское Содружество.

Ассоциация эта активна, серьёзна, и отделы её существуют по всей стране. Вечер был организован в тесном сотрудничестве с Дартмутским университетом.

Несмотря на снег, мороз и опасное состояние дорог, собралось около 2000 человек и больше 60 корреспондентов газет, радио и телевидения. Студенты Дартмута и члены Христианского Содружества решили начать всеамериканскую кампанию в защиту невинно страждущих в Советском Союзе.

С этой целью они объединились в общество «Верующие — за свободу», поставив себе задачу распространять по всей Америке информацию о преследуемых в СССР за убеждения, а также предлагать и координировать действия в поддержку узников совести.

Выступление Н. Солженицыной было ими задумано как первый шаг планируемой кампании. Одновременно начат сбор подписей под петицией, содержащей 3 требования:

1. — Пересмотр дела Александра Гинзбурга и новый суд, по-настоящему открытый, в присутствии международных наблюдателей и иностранных адвокатов.

2. — Публикация всех материалов следствия по делу А. Гинзбурга и других невинно засуженных.

3. — Допуск в советские лагеря международных комиссий для проверки условий содержания узников.

Петицию, адресованную правительству СССР, уже подписали несколько тысяч людей. Копии её сейчас пошли по университетам и христианским содружествам для дальнейшего сбора подписей.

Речь Н. Солженицыной слушали с напряжённым вниманием и глубоким волнением; многие из слушателей говорили, что не могли сдержать слёз. Большинство американцев совсем мало, почти ничего не знают о жизни людей в Советском Союзе.

Даже те, кто не раз слышал о репрессиях в СССР, — плохо понимают, за что и как страдают там люди.

Им просто трудно представить себе это измерение бесправия и страдания, — они никогда не испытывали и не видели подобного. Но когда они узнают, отзыв их — немедленный, глубоко сердечный и, как всегда у американцев, конкретный: что мы можем сделать? как мы можем помочь?

На речь Н. Солженицыной коротко и взволнованно ответил знаменитый в Америке проповедник и писатель, пресвитерианский пастор Дэвид Реддинг.

В разные отделы Христианского Содружества уже стали поступать в большом числе просьбы о предоставлении информации об узниках совести и их семьях в СССР, а также предложения помощи.

Дорогие друзья! Мне хочется назвать вас так, потому что никто из вас не ждал сегодня от меня развлекательных историй, — и всё же вы пришли. Пришли слушать о нашем горе. Спасибо. Этим летом американская пресса как никогда много писала о невинно осуждённых в Советском Союзе.

Тысячи, миллионы людей прошли наши концентрационные лагеря, но вот в первый раз пресса писала об этом много и с глубиной.

Пресса писала, какое жестокое давление оказано было на обвиняемых во время следствия, какие непредставимые свободным западным людям условия созданы были во время суда. И пресса писала, что эти люди не признали себя виновными и не просили снисхождения у суда.

Что они отстояли свою честь, что они сохранили своё достоинство. Они — отстояли. Они — сохранили. А — мы? А что — мы? На нашу честь как будто никто не посягал, наше достоинство — при нас, оно написано на наших лицах. В августе осуждённые поехали в лагеря, а мы поехали в наши летние отпуска. Но позвольте, скажете вы, — не может ведь жизнь остановиться, оттого что где-то творятся несправедливости.

И потом — мы не знаем в точности, что там происходит, ведь это так далеко. И наконец, будем же реалистами: ну что мы можем сделать через наши океаны. Я хотела бы отметить, что в этом мироощущении островитянина сегодня есть по крайней мере два глубоких изъяна.

Первый состоит именно в забвении реальности. Сегодняшний мир связан в тесный клубок. Не нужно быть специалистом, не нужно быть политиком, экономистом, чтобы понять: незнание становится опасным для нас. Однако, не это тема нашей сегодняшней встречи. Только хотелось бы пожелать, чтобы вы изжили это опасное заблуждение прежде, чем его можно будет назвать роковым.

Сегодня я хотела бы говорить об опасности другой, может быть, более глубокой. Мне всегда казалась верной мысль, что люди мало изменились за время их исторического существования. Что человек, сжимающий рукоять меча, отличается от того, кто сегодня держит палец на кнопке «пуск», неизмеримо меньше, чем меч отличается от ракеты.

Но вот уже около пяти лет живу я на Западе и начинаю сомневаться в справедливости этой мысли.

В первые века христианства, когда одна община терпела жестокие гонения, она посылала гонца в другие общины, в другие Церкви. Не было типографий, чтоб отпечатать воззвания, не было радио, не было самолетов.

И босоногий гонец шёл из Коринфа в Антиохию, питаясь чем Бог пошлёт, он шёл неделями, и месяцами, он приходил, доставал послание из своей нищенской сумы, — и он не слышал в ответ: «Это — внутреннее дело Римской Империи!»

Где же — ваш ответ на послания наших мучеников?

Однако я хорошо сознаю, что сострадание не может быть абстрактным. Трудно сострадать, не зная, кому, трудно нести ответственность, не зная, за что. Но вот вы пришли, и можно понять это так, что вы хотите знать. Мой опыт в Америке показал, что почти всегда даже те, кто интересуется Советским Союзом, не знают — за что, реально, садятся у нас в тюрьму.

И почему у нас так много тех, кого называют узниками совести. А это просто. Дело в том, что наше государство, как всякое коммунистическое государство, не довольствуется только экономическими и политическими функциями. Оно претендует на роль абсолютного духовного руководителя. Не признаются, не терпятся никакие, даже малейшие отклонения от тех мыслей, которые обязаны исповедовать граждане коммунистической страны.

Вот потому — у нас много узников совести.

Несколько примеров: в Ленинграде, в 1967 году арестована группа студентов. Они решили самостоятельно, без приставленных комиссаров, изучать марксизм. Арестованы все, сроки от 2-х до 12-ти лет.

Священник, украинец Василий Романюк, поставил свою подпись под письмом в защиту другого украинца, историка, — 8 лет самого страшного особого советского лагеря.

Но ведь это долг священника — вступаться за гонимых!

Простая работница из Рязани, Светлана Шрамко. Активнее других она протестовала, что их рабочий посёлок отравляется дымом соседнего завода, — отправлена в психушку.

И наконец, Александр Гинзбург, судьба которого собрала нас сегодня здесь, свой первый срок, еще в студенческие годы, получил вот за что: он отпечатал на машинке и распространил среди друзей непроверенные цензурой стихи. Среди авторов были те, кто сегодня ездит в Европу и к вам как официальные представители советской поэзии.

А преступление его — в том, что он напечатал эти стихи прежде, чем они прошли государственную цензуру: только государство может решать, что читать и чего не читать его гражданам.

Теперь попробуем сопроводить арестованного на его крестном пути. Уже в первый день, и в первый час ареста узник совести знает, что ему — пощады не будет.

За 60 лет в нашей стране не было ни одного случая, чтобы оправдали политического обвиняемого. И ни одной политической амнистии за 60 лет. Кто-нибудь — может назвать другую такую страну?

И уже в первый день заключённый знает, что следствие будет — жестоким, что суд будет — комедией, и что чашу ему придется выпить до конца.

Вот как описывает свой первый тюремный день историк Валентин Мороз, и сейчас сидящий в лагере: «Первый тюремный день — это бесконечность, заполненная болью.

Абсолютно всё: звуки, запахи, формы, слова — сотканы из боли. Первый тюремный день — это человек без кожи.

Каждое воспоминание — раскалённая капля... Первый тюремный день — это мир, разрубленный на две половины. Разрубленный посредине каждый нерв».

Это — первый день, а сегодня у Мороза их уже 2800. В том лагере, где он сидит, и где сегодня сидит Александр Гинзбург, есть заключённый Даниил Шумук, который сидит 34-й год!

И другой, литовец Балис Гаяускас, он отсидел 25 лет, в 1973 освободился, а этим летом снова осуждён, на 10 лет.

Мы говорили о том, как труден, тяжёл первый день, но в первый день заключённый ещё не голоден, он еще помнит нежные руки жены и смеющиеся рожицы детей. А впереди?

Я много изучала документы о советских лагерях, о нынешних — хрущёвских и брежневских лагерях, и я с полной ответственностью заявляю, что советские нынешние лагеря — пыточные.

6 дней в неделю, 8 часов в день — тяжёлый изнуряющий труд. Отпуска — не бывает никогда.

Сырые, холодные камеры. Свет специально загорожен. Еда — чуть больше фунта сырого хлеба в день.

Гнилая капуста, гнилая картошка. Категорически запрещены витамины. Библию — нельзя. Любимые книги — нельзя. Жаловаться — нельзя. Болеть — можно, но врача не будет.

Вот что пишет заключённый Особого лагеря Юрий Фёдоров (это написано летом 1977): «Мне трудно представить такую тюрьму, где не морят голодом, не терроризируют, не оскорбляют, не провоцируют зэка на каждом шагу, дают видеться с родными и близкими.

Я в таких тюрьмах не был. Я испытал на себе всю гамму издевательств и наказаний, призванных сломить духовно и убить физически. За 7 лет я видел свою жену и мать 5 раз.

За попытку написать жалобу меня посадили в одиночку на 2 месяца. Оттуда я сразу попал в больницу, вес мой был при этом 55 кг при росте 185 см. При насильном кормлении во время голодовки мне надевали каждый раз наручники, замыкая их около локтя.

Это адская боль, от которой теряешь сознание. Когда я сказал офицеру, что по закону наручники надеваются у запястья, он ответил, издеваясь: «а у нас запястья до самого плеча».

На всякий случай, я прошу позаботиться о моей семье, если я погибну. Прошу всех христиан в мире помолиться о спасении моей души».

А есть ещё страшное, может быть, самое страшное оружие у наших палачей: психушки. Если человек не совершил уж совсем ничего, что можно как-нибудь подсунуть под закон, — его отправляют в психушку. И там его лечат — насильно, разрушают его мозг, разрушают его душу.

Вот вопль из психушки заключённого Чернышова: «Взываю к верующим. Здесь свыше 25 лет томится Брославский Н. И., верующий. И Тимонин... над религиозными чувствами его издеваются, требуют, чтобы он отказался от веры, иначе не выпустят. Христиане! Ваши братья во Христе страждут.

Вступитесь за мою душу! Не тело моё, но душу хотят распять на кресте — пусть они лучше растопчут тело. Христиане! Не допустите, чтобы здоровому человеку начали давать вещество, разрушающее его душу».

У нас сейчас вечер, а в России наступает утро. И скоро начнутся врачебные процедуры. И первый из трёх ежедневных уколов, разрушающих душу, вгонят под кожу несчастным.

Сегодня здесь много женщин. Представьте, что это вашего мужа увезли, и вы не знаете, когда увидите его. И вслед за его арестом вас, может быть, уволят с работы.

Я знаю, что это трудно представить, — но сделайте усилие! Вам нужно кормить детей, вам нужно ехать в лагерь на свидание. Но дорога стоит 3, 5, может быть 7 ваших месячных заработков. А с кем оставить детей? Взять их с собой — очень дорого и очень жестоко. А может быть и так, что вы приедете — и скажет вам надзиратель, ухмыляясь: «А муж ваш — свидания лишён».

И поедете вы обратно, глотая слёзы. Слёзы, слёзы, горе, покинутость. А где же друзья? А где организации, не государственные — общественные, которые заботились бы об этих несчастных? Естественный вопрос.

А ответ на него — 60-летняя жестокая война, которую ведёт коммунизм с милосердием в нашей стране. После революции были уничтожены все благотворительные организации, которых в России было множество.

У Церкви законодательно отобрали право благотворительности. И сегодня прихожане могут собирать деньги, но не имеют права тратить их на помощь своим ближним.

И каждый человек, кто в одиночку помогал своим друзьям или родным, попавшим под колеса нашего «правосудия», знал, что он тем самым уже становится неблагонадёжным и сам попадает в опасность.

Но милосердие глубоко укоренено в нашем народе, и не смогли его убить. И вот всё больше и больше, всё открытей и открытей стали люди помогать друг другу. И нашёлся человек, который решил сделать такую помощь регулярной, сильной, последовательной.

К тому времени человек этот уже дважды побывал на нашем Архипелаге. Его зовут — Александр Гинзбург. В 1972 году он вышел на свободу после второго срока — тяжело больным. И познакомился с Александром Солженицыным. Оба они — настоящие сыновья ГУЛага.

Это ведь не всякий, кто сидел, может назвать себя сыном ГУЛага, а только тот, кто не забыл оставшихся за решёткой. Солженицын и Гинзбург решили организовать Русский Общественный Фонд помощи узникам совести.

Для этой цели А. Солженицын отдал свои гонорары за литературные публикации на Западе. И помощь начала осуществляться уже в 1973 году. А когда в 74-м Солженицына силой выслали из страны, то первым действием его на Западе было утверждение в Швейцарии этого Фонда.

Александр Гинзбург стал его директором-распорядителем в СССР. Он был близким другом нашей семьи. И я могу сказать, что он — один из самых светлых людей нашего поколения.

Истинный христианин, он жил в сознании, что вера без дел мертва. Тяжело больной, он никогда не отказывал тому, кто нуждался в нём. Он находил для всех время, теплое слово, участие.

Он обладал редкой памятью, и в памяти держал адреса, имена сотен заключённых. Вы могли разбудить его среди ночи, и он точно знал, кому срочно нужны деньги для поездки к мужу, какой мальчик, сын зэка, болен, и какое лекарство ему нужно, какая девочка выросла из тёплой одежды — а зима приближается. Итак, он — христианин.

А взглянем на это с точки зрения власти. С точки зрения власти он опаснейший преступник, — поскольку наша власть рассматривает всех нас как свою собственность, не только наши тела, но наши души.

Хочет не только убить физически, но сломить душу. Но ведь заключённому легче выстоять, если он знает, что дети его не будут голодные и раздетые, что жене помогают.

Итак, преступление Гинзбурга в том, что он посягнул на тотальность власти. Значит — враг, значит — убрать, а лучше всего — убить.

Арестовали. Семнадцать месяцев длили следствие. Теперь стало известно, что все 17 месяцев ему противозаконно угрожали расстрелом.

Советское законодательство не разрешает иметь адвоката в течение следствия. Вы будете один, наедине с вашими следователями, пока не закончится следствие; ни одного письма родным и ни одного свидания.

И вот — 17 месяцев следствия, 400 допрошенных свидетелей; их пытали: получали ли помощь Фонда, когда, от кого, сколько?

55 пухлых томов следственного дела. И что ж это грандиозное следствие? каков же результат, какие оно вскрыло преступления?

А вот потрясающий документ, обвинительный приговор Гинзбургу. Я прошу всех вдуматься в то, что вы сейчас услышите:

— В 1974 Гинзбург передал Подобайлову «Архипелаг ГУЛаг» Солженицына и сборник «Сахаров говорит».

— В 1975 дал Градобоеву «Архипелаг ГУЛаг».

— Другим гражданам (перечисляется 6 имён) давал сборник «Из-под глыб», журналы «Вестник РХД» и «Континент».

— Кроме того, Гинзбург принимал участие в составлении документов, содержащих клевету на советский общественный и государственный строй. (Речь идёт о документах, касающихся положения в тюрьмах и лагерях, и о религиозных преследованиях.)

— Также Гинзбург составил 3 документа, адресованных в Президиум Верховного Совета СССР и в Комиссию по правам человека.

И — всё? И всё.

Продолжаю читать приговор:

— Вина Гинзбурга в хранении, распространении и размножении указанной антисоветской литературы доказана.

— На основании вышеизложенного: признать Гинзбурга Александра Ильича виновным в совершении преступления по статье 70, часть II УК РСФСР и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на 8 лет с отбыванием в исправительно-трудовой колонии особого режима.

Для тяжелобольного Гинзбурга — лагерь особого режима это смерть, и судьи прекрасно знали это. Итак — убили. Но они были бы не они, если бы этим удовлетворились.

Все наши суды всегда сопровождаются ещё издевательствами.

Вот только несколько: больной Гинзбург с трудом стоял во время заседания и в какой-то момент попросил разрешения сесть.

Судья отказал. Суд основывался на показаниях уголовника Градобоева, четырежды осуждённого за кражи, подделку документов, порнографию.

После того как в первый же день он обрушил на Гинзбурга град грязных лжесвидетельств, жена обвиняемого сказала ему в перерыве: «Бог тебе судья за слёзы моих детей».

Этот свидетель принёс жалобу судье, и жену Гинзбурга выгнали из зала суда, до конца. Друзья Алика, ни один из которых не был допущен в зал суда, все 4 дня простояли, буквально — простояли перед зданием суда. Там напротив, в сквере, всегда стояли садовые скамейки, накануне суда их унесли.

И наконец, финальная сцена. Очевидцы, описавшие её, говорят, что не забудут её никогда.

Жена Гинзбурга и все друзья молча и скорбно стоят на улице в ожидании, когда будет прочтён приговор.

Они все принесли в последний день цветы. Для того чтобы бросить под колёса машины, которая будет увозить Алика Гинзбурга.

Они не могут его обнять, пожать руку, даже увидеть, — только бросить цветы на затоптанную мостовую. Они знают машину, в которой его увозят каждый день, и ждут, когда она тронется.

В молчании, в неподвижности, у каждого цветок, — как погребальные свечи. Машина трогается, и друзья двигаются за ней.

Они начинают скандировать: «А-лик! А-лик!»

Академик Сахаров, наша гордость и совесть, с седой головой, задыхаясь, бежит за машиной и кричит: «А-лик!» И вдруг машина останавливается, а вокруг поднимается гогот, топот, хохот — кагебешников.

Они распахивают задние дверцы и хохочут: «Вот ваш Алик!» Там — ящики с пустыми бутылками из-под молока.

Не правда ли, как смешно? Наши хозяева сегодня здесь — студенты.

Вы наследуете мир, ликующий и страдающий, огромный и сложный. Родителей не выбирают, и также не выбирают родину. Ваша родина лидирует в свободном мире, и — хотите вы этого или нет — это налагает

на вас ответственность.

Судьбы мира зависят не только от богатства вашей страны, не только от мудрости ваших политиков, но от её духа, значит — от вашего духа. Я знаю, что гордый дух свободных людей сохранить трудно.

Тем более, что многие из ваших лидеров учат вас выгоде сегодняшнего дня, цинизму и равнодушию.

Осенью советник Президента Маршалл Шульман сделал доклад о советско-американских отношениях.

Он перечислил различные якобы добрые движения СССР, означающие, по мнению советника, стремление к улучшению отношений. Среди этих «добрых» движений он цинично назвал: Советский Союз дал не самые жестокие приговоры своим гражданам.

«Не самые жестокие», — однако достаточные, чтобы умереть. Не самые жестокие, однако они даны — невинным людям.

Этот доклад, и этот аргумент Голос Америки передал на Советский Союз. И масса людей так и восприняла это — как цинизм.

А на прошлой неделе председатель Олимпийского Комитета опубликовал заявление, что каждый западный спортсмен, который в Москве сделает действие, могущее быть квалифицировано, как политическая демонстрация, будет лишён медалей.

Но с точки зрения советского правительства дать Библию тому, кто в ней нуждается — политическая демонстрация. И если вы попытаетесь без стукачей, без переодетых полицейских поговорить с советским человеком — это политическая демонстрация.

Итак, этот уважаемый лидер призывает вас: не думайте о страдающих, не думайте об их жёнах и детях, не думайте о тех, кто хочет Библию, — думайте о фотографиях, о медалях, об успехе. Но молодёжь, если станет такой, какой хочет видеть её Олимпийский Комитет — нужна ли она вообще будет человечеству? что может она дать ему?

Студенты! Вас учат проверять теорию практикой.

Я не прошу вас поверить мне, но я прошу вас проверить то, что я сегодня сказала. Я прошу вас только об одном: не будьте равнодушны. Сомневайтесь. Но проверьте.

Создайте комиссии, — не государственные, общественные, вот ваши, студенческие, — и добивайтесь, чтобы вас пустили — только посмотреть советские лагеря и тюрьмы. Никогда ни один иностранец не был в наших лагерях.

А в этом году Чили — пустила вашу американскую комиссию в свои тюрьмы. Вас не будут пускать, вам не будут отвечать, или будут отвечать оскорбительно, но уж одним только требованием этим вы облегчите участь узников в лагерях.

Христиане! Я ни к чему не буду призывать вас, потому что каждый из вас, кто правда христианин, — уже призван. Но позволительно будет спросить — где вы? Ведь в XX веке от России до Америки гораздо ближе, чем от Коринфа до Антиохии в первые века.

Где вы были, когда уничтожали нашу Церковь?

Нас лишили пастырей: 300 тысяч священников было в России в конце прошлого века, сейчас — 14 тысяч. Умолк колокольный звон.

60 тысяч церквей, 25 тысяч часовен, около 800 монастырей было в России. Сегодня монастырей меньше десяти, а церквей — 6 500.

Люди едут за несколько сотен километров, чтоб попасть в церковь. А на праздники толпа стоит так тесно, что руку нельзя поднять, чтобы перекреститься. И молодые отцы часами держат на руках детей, и лица их светлы. В наше время очень часто употребляют слово «чудо».

Ракета летит на Венеру — чудо. И научились делать операции на сердце — чудо. Я по образованию — математик. И я знаю, какое глубокое волнение, радость, даже восторг может вызвать в нас сильная и светлая человеческая мысль.

Но я бы всё-таки назвала чудом только то, что связано с Духом. И я счастлива сказать вам сегодня, что такое чудо произошло в моей России. Убитая, заплёванная, растерзанная Церковь — жива. Вера не умерла — она возродилась.

Вас не было с нами, когда нас убивали. Но придите сегодня, когда мы встаём. Ещё будет много жертв.

Прекрасный, светлый, сильный человек — Игорь Огурцов, которым мог бы гордиться любой народ, и ещё будет гордиться Россия, — получил 20 лет! — за то, что раздумывал о путях христианизации нашей родины. 11 он уже отсидел, и здоровье его разрушено необратимо, он погибает в лагере.

Может быть, на следующей неделе будет суд над 83-летним главой адвентистов Владимиром Андреевичем Шелковым.

Это его 4-й арест, и в тюрьмах Советского Союза он уже провёл 23 года. А вчера до Запада дошла весть, что арестован молодой Александр Огородников.

Его преступление в том, что он вёл семинары — молодёжные, христианские семинары. Ведь у нас — уголовное преступление, если вы собрали группу детей больше трёх и учите их Закону Божьему.

Кто будет заботиться о старых и молодых, брошенных в тюрьму? О женщинах и мужчинах? Об их детях и старых родителях? Наш Фонд — будет заботиться.

Но и Фонд под угрозой. Сейчас им руководит жена Гинзбурга Ирина. И вот уже ей угрожают.

Вокруг неё пляшет уголовный спектакль. И грозят убить её детей, если она не отдаст деньги, не откажется от Фонда.

Может быть — сегодня вы придёте, чтоб помочь? Я не буду ни к чему призывать христиан, но я хочу поделиться с ними своей недавней радостью.

Три недели назад я получила, конечно не по почте, Обращение из Советского Союза.

Письмо это написал рабочий, дважды уже сидевший на нашем Архипелаге. Он писал о том, как важен Фонд — не только помощью материальной, но помощью моральной. Он благодарил — и, конечно, получить такое письмо приятно.

Но главная, огромная, неизреченная радость, которую я испытала — вот в чём.

Эпиграфом к Обращению он поставил слова Спасителя: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне.

Поверьте, вот это — наибольшая радость, какую может испытать христианин.

Работайте, помогите — и вы разделите эту радость.

Была ли Нобелевская премия по литературе 1970 года, присужденная Александру Солженицыну, политическим шагом? Журналист Кай Шуэлер изучил документы, хранившиеся в тайне полвека. Теперь они проливают свет на то, как Шведская академия выбирала советского писателя.

Кай Шуэлер, "Под грифом «секретно»: как Солженицын получил Нобелевскую премию", Svenska Dagbladet, 10 мая 2021.

Спустя всего год после того, как Александра Солженицына впервые выдвинули на соискание Нобелевской премии по литературе, он становится главным кандидатом. Для Нобелевского комитета такая скорость принятия решений — редкость.

Кажется, в тот год там царило стойкое убеждение: действовать нужно быстро.

Из шести членов комитета пятеро голосуют за Солженицына. Против выступает лишь Артур Лундквист, который ставит Пабло Неруду и Патрика Уайта (будущих лауреатов) выше.

Лундквист, идущий вразрез с общим мнением как самого комитета, так и мирового литературного сообщества, попросту считает, что проза советского автора не дотягивает до высоких стандартов.

«Я хочу поставить под сомнение то, что в его случае обычно обходят стороной: художественную ценность его книг», — пишет Лундквист в своем заключении для Академии.

Для него очевидно, что романная форма писателя опирается на реалистическую традицию XIX века. Но на фоне того, как развивалась литература ХХ века в Европе, США и Латинской Америке, проза Солженицына кажется ему «довольно примитивной и неинтересной».

Генри Олссон, один из пяти сторонников кандидатуры, в своем отзыве жестко полемизирует с Лундквистом.

Он утверждает, что романы «В круге первом» и «Раковый корпус» стоят «особняком», а их форма бесконечно далека от «примитивной и неинтересной».

Олссон подчеркивает: «Писатель обладает таким знанием человеческой природы, такой силой сопереживания и интенсивностью художественного воплощения, которые делают подобную оценку невозможной».

Комитет прекрасно понимает: присуждение премии — шаг политически и по-человечески взрывоопасный. Лундквист использует это как главный аргумент.

Да, он разделяет «всеобщее восхищение» моральным мужеством Солженицына и его «одинокой борьбой с подавляющим деспотизмом», но не считает это «надежным фундаментом для литературной Нобелевской премии».

«К тому же есть внешние обстоятельства, которые крайне трудно оценить: принесет ли премия Солженицыну пользу или вред. Подозреваю, что агитация за его кандидатуру часто не учитывает последствий для него самого.

Речь идет прежде всего о демонстрации против Советского Союза — как обоснованной, так и нет. Нобелевская премия не должна превращаться в дубинку для сведения политических счетов», — пишет Лундквист (который, к слову, в 1958 году получил от советского государства Ленинскую премию мира).

Генри Олссон поднимает брошенную перчатку. Премия — не политическая дубинка, возражает он, добавляя весьма многозначно.

«Именно потому, что в 1965 году мы дали премию сталинисту Шолохову, беспристрастность требует от нас наградить и более критично настроенного к системе коммуниста вроде Солженицына, раз уж его кандидатура стала литературно бесспорной».

Толковать это заявление можно по-разному, но Олссон, похоже, намекает: награждение Шолохова отчасти было попыткой задобрить советскую власть, агрессивно затравившую Бориса Пастернака после его триумфа в 1958-м.

Тень Пастернака и звонок в Москву

В 1969 году Нобелевский комитет всерьез опасается, что Солженицына ждет судьба Пастернака — жесточайшие репрессии со стороны государства.

Поэтому академики берут паузу, хотя и видят, как вокруг писателя на родине сужается кольцо.

Если в начале 60-х повесть «Один день Ивана Денисовича» хором восхваляли все — от Хрущева до простых читателей, — то вскоре политическая машина дала задний ход. Книги перестали печатать.

И «В круге первом», и «Раковый корпус» без ведома автора переправили на Запад, где они стали бестселлерами. В СССР же их читали лишь избранные, передавая из рук в руки в слепых копиях самиздата.

Солженицын не сдается и годами бьется за право публиковать свои тексты. Но эту домашнюю битву он проигрывает.

Все больше коллег из могущественного Союза писателей оппортунистически отворачиваются от него.

Ханс Бьёркегрен, московский корреспондент и переводчик Солженицына, в своей книге об авторе пишет, что Союз писателей, зная о выдвижении Солженицына на премию 1969 года, намеренно дождался решения Академии.

И лишь затем писательская организация в Рязани смогла провести «свое инквизиторское собрание, на котором Солженицына исключили из Союза». Фактически это означало запрет на профессию.

Вероятно, Комитет узнал об этом.

Накануне голосования 1970 года постоянный секретарь Карл Рагнар Гиров просит посла Швеции в Москве Гуннара Ярринга прозондировать почву: как премия отразится на положении писателя?

Из мемуаров Ярринга следует, что с Солженицыным встречалась Лизелотт Меер, жена влиятельного стокгольмского политика.

Она рассказала автору, что его имя обсуждают в Стокгольме, «но там очень боятся повторения истории с Пастернаком. Он ответил, что не просто заинтересован, а крайне нуждается в премии до 1971 года. … Он считал, что она спасет его от ликвидации КГБ».

Гуннар Ярринг так и не прислал Академии письменного отчета, но Карл Рагнар Гиров вспоминал их встречу в Стокгольме. Посол отметил, что премия вряд ли спровоцирует новые репрессии.

Однако советская власть воспримет это «без восторга». Возможно, добавил Ярринг, обойдется и без «откровенной ярости, как это было бы до вручения премии Шолохову».

В то же время посол предполагал, что Солженицын мог бы отказаться от премии, «чтобы сохранить лицо лояльного советского писателя, пусть и инакомыслящего».

Для большинства членов комитета это был зеленый свет. И все же на итоговом заседании в начале сентября 1970 года они решили перестраховаться. Если бы до официального объявления выяснилось, что премия угрожает жизни Солженицына, в ход пошел бы запасной план — Патрик Уайт.

Политическая или литературная победа?

Так была ли эта премия политической? Смотря что вкладывать в это слово. Как акт защиты свободы слова, прав человека и сопротивления диктатуре — безусловно. Но как удар, направленный конкретно против коммунистического режима, — нет.

Как позже скажет Лундквист в интервью Aftonbladet: такой цели никто не ставил, но, возможно, именно таким оказался эффект.

Документы доказывают: Академия хорошо выполнила свою литературную работу.

Эксперт Ларс Юлленстен в 1969 году писал, что, несмотря на скромный объем изданного, Солженицын предстает «впечатляюще одаренным, сложным и глубоко осознанным писателем с редким многообразием материала и необычайной силой психологического воплощения».

8 октября 1970 года Шведская академия проводит голосование. Подавляющее большинство поддержало предложение комитета.

Ханс Бьёркегрен утверждает, что среди 17 академиков не было ни капли сомнений в том, что Солженицын достоин награды (хотя точные цифры голосования скрыты до сих пор).

Дальше начинается сложнейший этап. Сначала Академия вообще не может связаться с лауреатом. Солженицын скрывается от суеты и живет на подмосковной даче виолончелиста Мстислава Ростроповича.

Окольными путями норвежскому журналисту Перу Эгилю Хегге поручают подтвердить эту информацию самому писателю.

Когда Хегге дозванивается, Солженицын отвечает почти с раздражением и отказывается от комментариев, но после уговоров диктует: «Я благодарен за это решение. Я принимаю премию. Я намерен поехать и получить ее лично в традиционный день, если это будет зависеть от меня. Я здоров. Мое самочувствие не препятствует поездке».

Этому не суждено было сбыться.

Опасаясь, что его лишат гражданства и не пустят обратно в СССР, он в последний момент отменяет поездку в Стокгольм. На шведский МИД посыпалась критика: их обвиняли в трусости за то, что они не захотели устроить церемонию прямо в московском посольстве.

Дипломаты парировали, что премию на территории посольств не вручают в принципе.

Затем Шведская академия попыталась организовать частную церемонию на квартире в Москве.

Затея провалилась: Карлу Рагнару Гирову просто не дали советскую визу. Государство продолжало методично травить писателя.

13 февраля 1974 года, вскоре после выхода первой части «Архипелага ГУЛАГ», Александра Солженицына выслали из страны.

10 декабря того же года в Стокгольме он наконец смог получить свою награду. Карл Рагнар Гиров, обращаясь к нему, сказал:

«Я уже произносил в вашу честь две речи. Первую вы не могли услышать, потому что между нами пролегала граница. Вторую я не смог произнести, потому что нужно было пересечь границу.

Ваше присутствие здесь сегодня не означает, что эта граница стерта. Наоборот, это значит лишь то, что вы находитесь по эту сторону все еще существующей границы.

Но созидательная сила вашего таланта — как я ее понимаю, тот главный двигатель вашего творчества, равно как и дух последней воли Альфреда Нобеля, — призвана открывать все границы, чтобы люди могли встречаться свободно и с доверием».

Я намеренно озаглавил свою статью призывом Солженицына к советской интеллигенции, потому что речь в ней пойдет именно о случаях лжи. Не так давно здесь в Нью Йорке я и несколько моих друзей были в гостях у «почетного» профессора И.

Профессор оказался человеком умным, тонким. Представитель 1-ой эмиграции, он долгое время жил в Париже, прекрасно разбирается в современном искусстве, говорить с ним было интересно.

Мне было приятно обнаружить, что по многим вопросам наши мнения сходятся.

Профессора интересовала жизнь в СССР. Сразу же следует оговориться, что он известный убежденный антикоммунист, и время от времени «Лит. Газета» или «Неделя» склоняет его имя по поводу выхода очередной его книги.

Как-то постепенно мы перешли на эмигрантские темы.

«Третья эмиграция, — сказал профессор, — производит на меня смешанное впечатление. Вот вам конкретный случай.

Был у меня в гостях недавний эмигрант, поэт, пишущий на идиш. Увлеченно говорил, читал стихи, среди них было много резких антисоветских стихотворений.

А я сидел и, вспоминал, откуда-то он мне известен. Мучительно вспоминал и вдруг вспомнил! Стихотворение этого поэта о «вожде и учителе» было напечатано в «Советише геймланд», — газетке, выходящей на идиш в СССР.

Я сказал ему об этом и вышел в свой кабинет, чтобы найти нужный номер «Советише Геймланд».

Когда я вернулся, поэт и его жена уже стояли, собираясь уходить. Нервно простились и ушли».

Как это может быть, обратился профессор ко мне.

Как? К сожалению, односложно ответить на этот вопрос нельзя.

Безусловно, поэт о котором рассказал профессор, личность беспринципная, представитель вечносуществующей породы людей, которые всегда примыкают к официальной позиции. Им везде хорошо.

Оправдание своим поступкам такие люди всегда находят.

«Нужно было кормить семью». «Я заблуждался, теперь у меня открылись глаза» и т. д. (Впрочем, их обычно никто ни о чем и не спрашивает).

Порой мне кажется, что глаза у таких людей открываются в самолете, летящем в Вену. Приспособленчество, пытающееся сыграть на антикоммунизме, не менее противно, чем приспособленчество советское.

Насущно необходимо нам всем привести в порядок свое видение СССР. Создается впечатление, на основании некоторых писаний, что советская власть это исключительно Брежнев и КГБ. Если бы было так! Страшнее советская власть внутри человека.

Тот, кто знает сегодняшнюю советскую действительность, знает и то, что никто художников не заставляет рисовать портреты партийных боссов.

Есть множество членов Союза художников, кто пишет пейзажи или натюрморты или портреты «нормальных» юношей и девушек, стариков, детей. Если художник пишет Ленина, то делает он это по собственной инициативе, этим, безусловно, обеспечивая себе более теплое и исключительное место, чем пишущий натюрморты или сталеваров.

В добровольцах недостатка, увы, нет.

Когда в СССР собираются в узком кругу интеллигенты, то редко обходится без брани по адресу советской власти. Однажды мне привелось услышать, как ругал ее... зам-министра! Дальше уже ехать некуда. (Может и Брежнев, а?).

Но те, кто вечером в дружеской компании советскую власть громит, утром исправно отправляются на службу и там эту самую власть своим трудом укрепляют, поддерживают. Счастлив еще рабочий или техник, доктор, инженер.

А вот самая вредоносная служба — литературная, журналистская, художническая.

Романы, рассказы, песни, картины, ежедневно разрушают душу народную. Для писателя часто — это «халтура», средство заплатить за кооператив, купить автомобиль и т. д.

Простой же советский человек, хотя и не верит, как сейчас говорят, коммунистической пропаганде, а книги эти читает, относится к ним серьезно. Исподволь яд в него проникает. И то, что его оглупляют, вина советских писателей. На данном этапе советские писатели усиленно подсовывают народу этакого русского, простого, не без маленького грешка, но своего же, «нашего» парня, в герои. И это тоже установка сверху.

Это значит, что пропаганду, слишком узкую примитивную до сего времени, решили усложнить.

Вот вам пример Шукшина. В журнале «Сатердей ревью», за 19 апреля напечатана небольшая статейка, где среди прочего сказано: «Василий Шукшин, однако, не был диссидентом. Он был даже членом коммунистической партии. Но он выражает глубину духа...».

Питер Оснос, автор статьи, судя по всему, очень рад, обнаружив, как ему кажется, человеческую черточку на морде советской литературы.

Мне же Шукшин виден совсем другим. Создатель развесистой клюквы, кинофильма «Калина красная», писатель, актер и кинорежиссер, «простой человек из народа», Шукшин для умелых идеологов находка.

Из него теперь пытаются сделать имедж.

Такой имедж СССР очень и очень нужен. Кинофильм Шукшина так и кричит изо всех сил: «Что еще нужно — березки, баба, простая жизнь... В конце концов мы же все русские...».

Может быть, честные, но примитивные схемы также наносят ущерб России и ее культуре. Честные, но упрощенные, недалекие художники, такие как Шукшин, Солоухин, Быков и др. вредны не менее откровенно лживых творцов.

Должно быть ясно, наконец, что механизм советской печати и Союза писателей работает так точно, за долгие годы так прекрасно отрегулирован, что ничто хоть сколько-нибудь чуждое советскому мировоззрению, не может появиться на страницах советских газет и журналов.

Все, что напечатано, так или иначе строю подходит.

В этой связи очень странно прозвучало услышанное мною (здесь) на вечере одного бывшего советского писателя его собственное заявление, что он включил в выходящее сейчас его собрание сочинений свои произведения, напечатанные в СССР. Я от этих произведений не отказываюсь — сказал писатель.

Вместо того, чтобы хотя бы признать свою вину, писатель высокомерно защищает свои прошлые советские книги, и свою, очевидно абсолютную, безгрешность.

Да, но в данном случае он ставит нас перед дилеммой — либо советская власть далеко не так плоха, как он сам в своих других книгах пишет, либо, — и это вероятнее, — что в то время его творчество было приемлемо для советской власти.

Честное или нечестное, оно как-то власти подходило, вот потому и печатали.

Если бы можно было положить на чашу весов вред, принесенный теми «советскими» книгами, а на другую чашу весов положить «антисоветские» — еще неизвестно, что перевесило бы.

«Самиздат» распространяется почти исключительно среди интеллигенции, в то время как единственное чтиво простого человека — советские книги.

Я верю людям, когда они говорят, что не любят советскую власть. За что ее любить? Но какая-то детская голубиная простота в непонимании очень многими того, что работать на власть, если ты понимаешь ее антигуманизм — нельзя, это грех, если не преступление.

Я не проповедую очередную нетерпимость, выбрав ее объектом «бывших», — упаси Бог, — но и относиться равнодушно к таким скоропалительно сменившим ориентацию людям, нельзя.

Нельзя позволять им сознательно или бессознательно сеять ложь. Лгут не многие, но страшна и заразительна атмосфера лжи.

По моим наблюдениям, здесь, на Западе громче всех кричат именно «бывшие».

Жили в СССР не очень-то храбро, но, перелетев границу, они вдруг превратились в могучих борцов.

Им, имевшим в СССР машины и дачи, творческие дома и др. всяческие льготы, приходится нелегко.

Эмиграция — это труд, это тяжесть, духовный подвиг, а не легкая добыча денег, отпущенных часто презираемыми «денежными мешками» за сомнительного качества мемуары, или «исторические» исследования. Потому-то столько разочарований.

Почетный профессор удивился, как много пишущих среди третьей эмиграции.

Мне же невольно вспомнились строчки Саши Черного:

«Все мозольные операторы,

пригоревшие рестораторы,

Шато-куплетисты

и биллиард-оптимисты,

Валом пошли в юмористы,

Сторонись!».

Как тогда, после революции 1905 г. те пошли в юмористы, сейчас такого же типа люди бросились в писательство и наперебой кричат о том, чего не знают.

Мне сказали, что в Калифорнии некий бывший крупный работник марксистского института пишет книгу о левых художниках и их выставках. О «Самиздате» рассуждают люди, которые его в глаза не видели.

Повторяю, да, советская власть плоха, но еще страшнее вывезенный оттуда советизм внутри человека.

И это именно он заставляет безобидного обывателя, попавшего на Запад надуваться, корчить из себя борца.

Сценаристы, песенники, фельетонисты, фотографы, переводчики, строчат, забывая о том, что стыдно после драки (в которой, кстати говоря, не участвовали) размахивать кулаками. Стыдно!

И опять о Союзе писателей. У некоторых авторов читаем: «Союз писателей — филиал КГБ». У других (их много больше): «Поэт был исключен из Союза писателей... Вы исключили Солженицына, а теперь...».

Послушайте, давайте уж выработаем одно мнение об ССП. Если это такая нехорошая организация, то к чему скорбеть во всех документах об исключении из нее? Негодовать?

Сила инерции сильнее разума. И Запад, питая уважение к официозу, к «паблисити», автоматически переносит свои мерки и на СССР. Запад почти исключительно интересуется «бывшими», а охотнее всего бывшими членами союзов, изредка делая исключение для тех, кого посадили в СССР (Бродский, и Горбаневская тому примером).

Знаю это на собственном опыте, потому что я пытаюсь напечатать в американской прессе информацию о третьей литературе, именно о людях, которые не служат советской власти, идут в дворники, сторожа, живут жизнью богемы, впроголодь, но кричат меньше всех, в истерику не вдаются, а делают свое дело, и создали свою культуру, современную литературу, ничего общего с советской не имеющую, живопись не хуже современной западной живописи.

Пытаюсь, но сделать это трудно.

Они неизвестны (за исключением последних выставок в Москве, где приоткрылась малая часть этого героического, протестующего мира), потому что вокруг их имен скандала не было, исключать их было неоткуда.

Они, единственно они в СССР осуществляют призыв Солженицына «Жить не по лжи!».

Прекрасно, что среди молодых авторов неофициальной культуры стало традицией неучастие в грязном деле, именуемом советская литература или живопись.

Парадоксально, не правда ли, что нелюбящий авангардизма Солженицын (о чем он сам прямо говорит в «Архипелаге ГУЛаг») получил отклик на свой призыв именно у авангардистов. Впрочем, многие из них живут не по лжи уже по нескольку десятков лет, а призыв года два-три как обнародован.

Вовсю курится фимиам тем, кто осознал свои ошибки, но недостало фимиаму на тех, кто ошибок не совершал, всегда знал, что такое советская власть, и к ней на литературную, самую нехорошую службу, не шел.

Достанет ли когда фимиаму на святого, патриарха 3-й литературы, поэта, художника, учителя жизни, мудреца, прожившего всю жизнь с простыми людьми в бараке (там он живет и сейчас) Е. Л. Кропивницкого? Заслонили его громко кричащие.

Так быть не должно. Так нельзя.

А по относительной моей молодости, признаюсь, хочется мне порою крикнуть некоторым, дабы остудить их пыл: «А чем вы занимались до такого-то года?».