Российские идеи и войска (PRZEGLĄD RUSYCYSTYCZNY 2022, nr 3 (179))

Памяти Анджея Дравича (20 мая 1932 – 15 мая 1997)

Русская философская мысль XIX и первой половины XX века, неразрывно связанная с духовной культурой и историей как самой России, так и Европы, стала предметом моих исследований еще в начале 1980-х.

В июне 1983 года, оканчивая филологический факультет Ягеллонского университета, я защитил под руководством профессора Рышарда Лужного дипломную работу «Александр Солженицын: писатель и мыслитель в контексте традиции русского славянофильства».

В коммунистической Польше тогда еще действовало военное положение, и само имя Солженицына было строжайше запрещено цензурой. Когда пару лет спустя я дебютировал в краковском католическом журнале «Знак» со статьей о Владимире Соловьеве, цензура вырезала из финала даже невинное упоминание о том, что интеллектуальным наследником Соловьева в конце XX века является именно Солженицын.

Впрочем, краковских русистов (и моего второго учителя Анджея Дравича) эти запреты мало волновали.

Осенью 1997 года это с теплотой вспоминала правозащитница и поэтесса Наталья Горбаневская: «Были выступления поэтов „по специальности“: к примеру, польские поэты разъехались по лицеям, итальянец Никола Гардини выступал в краковском Итальянском институте, а мы, трое русских, Александр Кушнер, Евгений Рейн и я, — перед студентами и преподавателями Института русской филологии Ягеллонского университета. Здесь, кстати, среди хозяев был еще один старый друг мой, моих сыновей и нашей редакции, Гжегож Пшебинда.

Увы, мне пришлось перед ним извиниться (заодно извинюсь и перед читателями „РМ“): переводя его воспоминания об Анджее Дравиче и зная, что он давно уже занимается Вл. Соловьевым, я глазам своим не поверила, увидев в тексте, который переводила, слова о том, что он писал (в 1983 г., когда еще не было снято военное положение!) диплом о Солженицыне.

Наверно, решила я, в „Тыгоднике повшехном“ опечатка, и вместо Солженицына вставила Соловьева. Нет, не опечатка: Гжегож действительно защитил тогда диплом о Солженицыне, потом занялся Вл. Соловьевым, а теперь пишет докторскую об истории русской общественной мысли от Чаадаева до Бердяева».

Несомненно, крупнейшим знатоком консервативной утопии славянофильства тогда был польский исследователь Анджей Валицкий, чей фундаментальный труд во многом заставил меня считать эту тему исчерпанной.

В моей более поздней книге «От Чаадаева до Бердяева» (1998) Киреевский и Хомяков выступали лишь фоном, поскольку фокус был смещен на ту религиозную ветвь русской мысли, которая была дружественно настроена к Европе.

Однако в моей новой книге (2022) подбор героев изменился. Я осознанно обратился к фигурам Федора Достоевского и Константина Леонтьева. При всех идеологических разногласиях оба они продолжали архаичную славянофильскую традицию, вынося новоевропейской цивилизации смертный приговор за ее секуляризм, атеизм и — как им, разумеется, казалось — тотальное моральное разложение.

Достоевский, фашизм и религиозный национализм

Религиозная мысль Достоевского принципиально исключала сама возможность компромисса между православной Россией и Европой — неважно, либеральной, социалистической или католической. Гениальный писатель ненавидел римский католицизм даже больше, чем социализм и атеизм.

Неслучайно князь Мышкин — человек, кроткий как агнец, — впадает в неистовый гнев в салоне Епанчиных: «Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле, и кричит: Non possumus! По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нем все подчинено этой мысли, начиная с веры.

Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму?

Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм, прежде всего, с них самих начался: могли ли они веровать себе сами? Он укрепился из отвращения к ним; он порождение их лжи и бессилия духовного!

Атеизм! у нас не веруют еще только сословия исключительные, как великолепно выразился намедни Евгений Павлович, корень потерявшие; а там уже страшные массы самого народа начинают не веровать, - прежде от тьмы и от лжи, а теперь уже из фанатизма, из ненависти к церкви и ко христианству!».

1 ноября 2021 года, аккурат к двухсотлетию писателя, Дмитрий Быков опубликовал резонансную статью «Двести лет жести», где прямо назвал Достоевского «отцом русского фашизма»: «Пожалуй, Достоевского вполне можно назвать отцом русского фашизма — именно потому, что в основе фашизма лежит как раз отрицание логики и рациональности, вера в примат темной стороны человека, о чём открыто говорит автор-герой «Записок из подполья».

Вы скажете: но ведь это он разоблачает! Во-первых, не факт; большинство крупных авторов начинают с разоблачения, а в процессе начинают любить разоблачаемое, как Гончаров Обломова. Нормально.

Во-вторых, обрушиваясь на лакейскую идею пользы и рассудочности во всех прочих сочинениях, в том числе больших романах, Достоевский постоянно критикует Запад именно за избыток рационального, а в России видит сокровищницу живой, нерассуждающей веры.

Не нужно долгих поисков, чтобы в «Зимних заметках о летних впечатлениях», «Дневнике писателя», «Бесах» обнаружить бесчисленные антиевропейские, антипольские, антисемитские выпады — Достоевский никогда своих убеждений не скрывал».

Быков повторил этот тезис и в марте 2022 года, уже после путинского вторжения в Украину. Вторжение с первых же дней шло под знаменами русского фашизма, густо приправленного религиозными лозунгами, истоки которых нередко ведут именно к Достоевскому.

Константин Аксаков, один из столпов классического славянофильства, когда-то на полном серьезе заявлял: «Русская История имеет значение Всемирной Исповеди. Она может читаться как Жития святых».

Об угрозе возрождения националистического православия пророчески писал выдающийся писатель Фридрих Горенштейн в романе «Псалом» (1975).

Описывая сцену в Третьяковской галерее, он замечал: «Женщина смотрит на „Явление Христа“, Андрей смотрит на нее, думает: „Вот он, русский верующий. В компаниях с религиозными спорами сейчас много говорят о том, что атеизм проиграл и начинается религиозное возрождение. Хорошо, допустим, атеизм проиграл, но выиграла ли от этого в России религия?

Ничему не научившись, возрождается она с прежним юродством вместо чувства, с тяжелоголовыми спорами о Христе и с простонародьем, которое о Христе не спорит, но ждет от него того же, что и от грузина Сталина, от турка Разина или иного русского атамана.

И если суждено России в будущем попытаться спастись через национально-народное сознание, то не материалистическим и атеистическим оно будет.

Национально-религиозную будет носить личину русский фашизм-спаситель. Во-первых, то, что именовалось „атеизм“, действительно в России себя скомпрометировало, надоело, потеряло новизну.

Во-вторых, в национальном оно не проявило должной гибкости, оказалось неповоротливым, в то время как православие неоднократно доказывало в прошлом свою свободность открыто возвеличивать национальную силу, а ныне для молодежи оно еще и новизной привлекательно“».

Писатель Виктор Ерофеев в 1990 году, выстраивая полемику с Достоевским, абсолютно точно сформулировал фундамент нерелигиозной светской этики: «Гораздо более логично признать ошибочность первого тезиса и предложить иной: „если бога нет — не все позволено“, что в сочетании с „если бог есть — не все позволено“ дает нам право сделать вывод, что человеку дозволяется не всякое действие независимо от существования бога. Таким образом, тезис „если бога нет — все позволено“ не носит аксиоматического характера. Напротив, он ошибочен».

Сегодня же и Достоевский (апологет националистической религии, противостоящей европейскому рационализму), и Леонтьев (защитник государственной «религии кнута» с мистическим уклоном) остаются абсолютными фаворитами российского политического режима и обслуживающих его идеологов.

Идейный каталог Кремля: искажение смыслов

Путин мастерски ведет «войну за историческую память». Он лично посещал музеи Высоцкого, открывал памятники Тургеневу, Толстому, Солженицыну и Гранину.

Журналист Станислав Белковский так объясняет этот утилитарный подход на примере Достоевского: «Знаете, есть такой тест в социальных сетях: „Что вы видите на этой картинке?“ Всякое большое культурное явление отличается тем, что в нем каждый видит свое. Федор Михайлович Достоевский — это, безусловно, одно из главных культурных явлений не только российской, но и мировой истории, поэтому в нем каждый видит свое.

[...] Владимир Владимирович видит скорее одного из апостолов русского консерватизма, видит монархиста, человека, который подкрепляет представления самого господина Путина о том, как должно быть устроено российское государство [...] я не согласен [...], что Достоевский продался Кремлю. Все изучение жизни и творчества Федора Михайловича говорит о том, что он гораздо больше, чем любые соображения государства, политики и так далее».

Однако в своей беспрецедентно преступной войне против Украины Путин не стесняется использовать сугубо «религиозную» аргументацию.

За три дня до вторжения, 21 февраля 2022 года, он заявил: «В Киеве продолжают готовить расправу и над Украинской православной церковью Московского патриархата. И это не эмоциональная оценка, об этом говорят конкретные решения и документы. Трагедию церковного раскола власти Украины цинично превратили в инструмент государственной политики.

Нынешнее руководство страны не реагирует на просьбы граждан Украины отменить законы, ущемляющие права верующих. Более того, в Раде зарегистрированы новые законопроекты, направленные против духовенства и миллионов прихожан Украинской православной церкви Московского патриархата».

А 24 февраля, в своей утренней телевизионной проповеди войны, он заговорил языком Достоевского: «Откуда эта наглая манера разговаривать с позиции собственной исключительности, непогрешимости и вседозволенности? Откуда наплевательское, пренебрежительное отношение к нашим интересам и абсолютно законным требованиям? [...] Кстати, сами американские политики, политологи и журналисты пишут и говорят о том, что внутри США создана в последние годы настоящая «империя лжи».

Трудно с этим не согласиться — так оно и есть. Но не надо скромничать: США — это всё-таки великая страна, системообразующая держава. Все её сателлиты не только безропотно и покорно поддакивают, подпевают ей по любому поводу, но ещё и копируют её поведение, с восторгом принимают предлагаемые им правила. Поэтому с полным на то основанием, уверенно можно сказать, что весь так называемый западный блок, сформированный США по своему образу и подобию, весь он целиком и есть та самая „империя лжи“».

Апогеем цинизма стал митинг в Лужниках 18 марта 2022 года, где Путин для оправдания агрессии беззастенчиво смешал цитаты из Евангелия, Корана, Торы и Ганджура.

Этот талант Путина к «подделке добра» (термин из апокалиптической повести Владимира Соловьева) не раз сбивал с толку даже крупных мыслителей.

Так, Анджей Валицкий в 2019 году всерьез хвалил Путина за то, что тот в 2013-м рекомендовал своим чиновникам прочесть «Оправдание добра» Соловьева, наивно сетуя лишь на то, что «философская густота этого текста» окажется им не по зубам.

Как видим, безупречное знание истории идей далеко не всегда спасает от поразительной слепоты в оценке современности.

Солженицын: мифы и реальность

Особое место в этой историко-культурной драме занимает Александр Солженицын. В 1990 году он опубликовал брошюру «Как нам обустроить Россию?», в которой не было ни грамма того имперского реваншизма, который сегодня насаждает Путин.

Солженицын писал прямо: «Наш философ этого века Ив. А. Ильин писал, что духовная жизнь народа важней охвата его территории или даже хозяйственного богатства; выздоровление и благоденствие народа несравненно дороже всяких внешних престижных целей. [...] Надо перестать попугайски повторять: „мы гордимся, что мы русские“, „мы гордимся своей необъятной родиной“, „мы гордимся...“.

Надо понять, что после всего того, чем мы заслуженно гордились, наш народ отдался духовной катастрофе Семнадцатого года (шире: 1915–1932), и с тех пор мы до жалкости не прежние, и уже нельзя в наших планах на будущее заноситься: как бы восстановить государственную мощь и внешнее величие прежней России.

Наши деды и отцы, „втыкая штык в землю“ во время смертной войны, дезертируя, чтобы пограбить соседей у себя дома, уже тогда сделали выбор за нас — пока на одно столетие, а то, смотри, и на два.

Не гордиться нам и советско-германской войной, на которой мы уложили за 30 миллионов, вдесятеро гуще, чем враг, и только утвердили над собой деспотию. Не „гордиться“ нам, не протягивать лапы к чужим жизням — а осознать свой народ в провале измождающей болезни, и молиться, чтобы послал нам Бог выздороветь, и разум действий для того».

Ссылаясь на Соловьева, он добавлял: «Каждый, и самый малый, народ есть неповторимая грань Божьего замысла. Перелагая христианский завет, Владимир Соловьев написал: „Люби все другие народы, как свой собственный“».

В той же брошюре Солженицын высказался об Украине предельно ясно: «Конечно, если б украинский народ действительно пожелал отделиться — никто не посмеет удерживать его силой».

А в 1981 году он утверждал еще категоричнее: «Мне не раз приходилось и писать и публично говорить об Украине и её народе, о трагедии украинского голода, у меня немало старых друзей на Украине, я всегда знал страдания русские и страдания украинские в едином ряду подкоммунистических страданий. В моём сердечном ощущении нет места для русско-украинского конфликта, и, если, упаси нас Бог, дошло бы до края, могу сказать: никогда, ни при каких обстоятельствах, ни сам я не пойду, ни сыновей своих не пущу на русско-украинскую стычку, как бы ни тянули нас к ней безумные головы».

Откуда же тогда взялась нездоровая тяга Путина к Солженицыну? В марте 2022 года я задал этот вопрос Дмитрию Быкову и Борису Акунину.

Быков ответил так: «Как сказал Синявский, Солженицын эволюционирует и необязательно по направлению к небу. Тогдашний Солженицын восхищался украинскими националистами, позднейший Солженицын их боялся и считал враждебной силой. Я скорее подозреваю, что войну он бы конечно не одобрил, но будущего он боялся и путинский консерватизм он приветствует. Он был в этом смысле, особенно в 70-е годы, идеологом русского национализма».

Акунин, в свою очередь, заметил: «Александр Исаевич был человек весьма антилиберальных взглядов, о чем мы все знаем, да? Он был враг коммунизма и тоталитаризма, но это не значит, что он был друг демократии. У него были представления о собственном национальном пути России, на мой взгляд такие совершенно романтические, утопические, в которые он верил.

Я не считаю, что у государства бывает какой-то особый путь, потому что люди, в общем, более-менее одинаковы... То есть я в это не верю, а он верил... Это совпадает с доктриной путинской, этой вечной тухлой доктриной об особом пути России...».

На открытии памятника писателю в Москве в 2018 году Путин произнес заученную речь по бумажке, сведя судьбу Солженицына к банальным констатациям: «Чтобы выпавшее на ее долю драматические, тяжелейшее испытания больше никогда не повторялись, чтобы наш многонациональный народ жил в достоинстве и справедливости».

Он ловко проигнорировал и восемь лет лагерей, и принудительную высылку, и лишение гражданства.

Зато вдова писателя Наталья Солженицына сказала тогда пронзительные слова:

«Мир сейчас в общем-то сошел с ума, и в очень многих местах мира люди живут не так, как надо бы жить людям: убивают друг друга, держат друг друга в нищете, голоде, в разных тяжелых обстоятельствах.

И поэтому "день Ивана Денисовича" еще не кончился, и мы с вами все должны это помнить, смотреть вокруг себя открытыми глазами, и, если видим, что Ивану Денисовичу можно руку протянуть и помочь, то каждый из нас должен это делать».

Сегодня, когда худшая из версий «русской идеи» обернулась кровопролитной войной, Ивана Денисовича нужно искать — и протягивать ему руку — в соседней Украине: в Мариуполе, Харькове, Буче и Киеве.

Внимательное чтение классических русских мыслителей, возможно, даст нам ключи к этим поискам, но оно же должно служить суровым предостережением о том, к каким чудовищным последствиям на практике могут привести зловещие имперские идеи.

В дантовском круге чтения Путина (PRZEGLĄD RUSYCYSTYCZNY 2025, nr 1 (189))

Но всему на этом свете бывает конец.

Будет конец и этой повести.

А. Чехов, «Скверная история»

Литература в широком смысле играет в автокреации Путина внутри России — а в первые восемь лет его президентства играла и на Западе — роль поистине не последнюю. Тем более что бессменный президент РФ с самого начала старался угодить всем, кто задавал ему вопросы на эту тему.

Касалось это и европейских журналистов, которые в первые месяцы его правления надеялись, расспрашивая о зарубежной и русской литературе, разгадать загадку «Who is mister Putin?».

Сегодня мы прекрасно знаем, кем он стал, поэтому его нынешние отсылки к литературе носят исключительно оруэлловский характер, переворачивая смыслы с ног на голову и служа лишь обоснованием текущей войны.

На окололитературном фронте нынешний президент России — как и его учитель и наставник Сталин — демонстрирует вкусы преимущественно девятнадцатого века.

Его заявление, сделанное 14 января 2001 года в Кремле в интервью Адаму Михнику, о том, что среди своих любимых писателей, помимо Лермонтова, Толстого и Достоевского, он видит Блока и Мандельштама, остается — если вынести за скобки крайний, трагический комизм этой ситуации — чем-то абсолютно беспрецедентным.

Зато писателей из пространства XIX века Путин умело берет на вооружение — даже такого пацифиста, как Лев Толстой, он теперь способен мобилизовать на войну.

Именно это он и сделал 18 января 2023 года в Петербурге на встрече с ветеранами Второй мировой войны: «Стоит только открыть и почитать Льва Николаевича Толстого, когда он пишет, что пришла как бы вроде французская армия, а на самом деле это была вся Европа, потому что к этому времени Наполеон Бонапарт поставил под свой контроль практически всю континентальную Европу. [...] То же самое повторилось и в годы Великой Отечественной войны: после того как Гитлер поставил под свой контроль тоже всю континентальную Европу. И здесь, на Ленинградском фронте, во время блокады Ленинграда совершали преступления представители самых разных европейских стран».

К литературе двадцатого века Путин, как уже было сказано, практически не обращается, а к современным авторам подходит отнюдь не с литературными мерками.

Писателей, выступающих против войны, особенно эмигрировавших — Бориса Акунина, Дмитрия Быкова, Людмилу Улицкую, Дмитрия Глуховского, Виктора Шендеровича и других — не просто запрещают издавать, изымая их книги из магазинов.

Их клеймят «иноагентами», а порой прямо обвиняют в терроризме и заочно приговаривают к суровым многолетним срокам в лагерях. Зато так называемыми Z-писателями вроде милитариста Захара Прилепина или многочисленными провоенными поэтами младшего и среднего поколения он вообще не интересуется.

В конце концов, это вполне в духе старого правила КГБ (которое когда-то применялось и к самому Путину): не брать в свои ряды тех добровольцев, кто проявляет слишком много инициативы.

Весь задекларированный Путиным список чтения и связанные с ним фундаментальные проблемы нынешней войны я попытаюсь проанализировать на основе источников, существующих пока, по понятным причинам, преимущественно в сети.

Заодно упомяну, что одной из самых любимых книг самого Адольфа Гитлера был «Дон Кихот». Это, однако, не помешало фюреру всего за месяц до конца войны отправить на гильотину героического протестантского пастора Дитриха Бонхёффера, который всю свою сознательную жизнь буквально обожал этот великий, вневременной шедевр Сервантеса.

Путин же, со своей стороны — о чем пойдет речь чуть ниже — до сих пор любит (как раньше любил Сталин) ссылаться на великого Чехова. И это нисколько не помешало ему убить Алексея Навального.

Последнее письмо Навального, отправленное из лагеря на волю, содержало очень глубокие размышления о трех мрачных повестях автора «Трех сестер».

Убитый вскоре Путиным Навальный — после предсмертного, как вскоре выяснится, чтения за колючей проволокой чеховских произведений «Моя жизнь», «Три года» и, прежде всего, «В овраге» — разглядел в них мотивы, предвещающие те самые «цинковые гробы» («груз 200»), в которых привозили трупы солдат из Афганистана и Чечни, а сегодня — из охваченной войной Украины: «Такой безнадеги и описания бедности я не встречал даже у ФМД. Реально, дочитал „В овраге“ и еще 5 минут тупо в стену смотрел.

Точно как после просмотра „Груз 200“. Кто бы мне сказал, что самый мрачный русский писатель — Чехов? [...] Надо читать классику! Мы ее не знаем! Обнимаю, А.».

Владимир Путин — разумеется, далеко не первый диктатор Европы, который в своих отнюдь не литературных целях жонглирует цитатами из книг, с которыми он так или иначе знаком.

Пальму первенства здесь, безусловно, держит Сталин. Как отмечает современный исследователь его биографии, «он был самым начитанным правителем России со времен Екатерины Великой до Владимира Путина, включая даже Ленина, который, безусловно, был интеллектуалом и пользовался плодами дворянского образования».

Библиотека Сталина насчитывала колоссальные 200 000 томов, «сильно потрепанных от постоянного чтения».

Его дочь Светлана Аллилуева находила в отцовской библиотеке самые разные книги — «от „Жизни Иисуса“ [вероятно, Ренана — Г.П.] до романов Голсуорси, Уайльда, Мопассана, а позже Стейнбека и Хемингуэя».

Внучка Сталина рассказывала, что «дедушка читает Гоголя, Чехова, Виктора Гюго, Теккерея и Бальзака», в старости «открывал для себя Гете» и продолжал «обожать Золя», как и куперовского «Последнего из могикан».

Этим он однажды даже ошеломил молодого переводчика, поприветствовав его индейским кличем: «Великий вождь приветствует бледнолицего!».

Демонстрируя вкусы — точь-в-точь как сегодня Путин — явно девятнадцатого века, он «всегда ценил Пушкина и Чайковского больше, чем Ахматову и Шостаковича», восхищался Достоевским как «великим психологом», но запретил издавать его книги, так как они «дурно влияют на молодежь».

При этом он читал двум своим сыновьям, и якобы с большим весельем, сатирические рассказы Михаила Зощенко, но во время такого чтения мог с висельническим юмором бросить: «В этом месте товарищ Зощенко вспомнил о ГПУ и изменил концовку».

Вторым ярким примером в этой же «литературной» области может служить ближайший предвоенный немецкий товарищ Сталина — не кто иной, как лидер Третьего рейха со своей библиотекой.

Об этом в 2008 году даже вышла отдельная книга Тимоти Райбака «Личная библиотека Гитлера». Впрочем, подзаголовок этой новаторской работы — «Книги, которые его сформировали» — на мой взгляд, крайне неудачен.

То, что будущий автор «Майн Кампф» в юности с упоением читал «Виннету» Карла Мая, вряд ли говорит о том, что автор или герой как-то повлияли на последующие массовые преступления и геноцид, устроенные вождем немецких нацистов. Тем более что, как упоминает Райбак, Гитлер также «хорошо знал Священное Писание, у него был прекрасно переплетенный в телячью кожу с золотым тиснением экземпляр „Worte Christi“ (Слов Христа)», а «переплет до сих пор сохранил шелковистую мягкость».... К слову, все эти книги мирно соседствовали на полках Гитлера с антисемитским трактатом Генри Форда «Международное еврейство. Главная мировая проблема» (1920) или профессиональным трудом об отравляющих газах с подробной главой о синильной кислоте, позже ставшей известной как Циклон Б.

***

В свете вышесказанного я должен здесь четко подчеркнуть: само название этой статьи — «В дантовском круге чтения Путина» — ни в коей мере не подразумевает какой-либо «вины» самой литературы.

Оно указывает исключительно на инфернальное измерение извращенных мыслительных операций (к числу которых относится и чтение) сегодняшнего правителя огромной России — от Калининграда на Балтике до Сахалина и Курильских островов на Тихом океане.

Между университетом и КГБ

Вскоре после того, как уходящий в отставку президент Борис Ельцин 31 декабря 1999 года назначил Путина «исполняющим обязанности президента», тот дал интервью троим российским журналистам, которое затем вышло в Москве отдельной книгой.

Своеобразным лейтмотивом этого издания — которое сегодня абсолютно не могло бы увидеть свет хотя бы из-за присутствующей там тогдашней относительной откровенности — служит следующий фрагмент из этого интервью: «На самом деле у меня очень простая жизнь, она вся как на ладони. Школу закончил — пошел в университет. Университет закончил — в КГБ. С КГБ закончил — опять в университет. Из университета — к Собчаку. [...] Потом — в Управление делами Президента. Оттуда — в ФСБ. Потом назначили премьером. А теперь и. о. Президента. Вот и все!».

Если действительно «вот и все», то лишь при условии, что мы дополним эту мини-биографию упоминанием о службе Путина в качестве сотрудника КГБ в Дрездене, в тогдашней ГДР, где он одновременно выполнял функции разведчика.

О своем же круге чтения вплоть до 2000 года и. о. президента Путин высказывается довольно скромно (возможно, еще и потому, что прямо об этом его не спрашивают).

И все же стоит привести красочный отрывок из его тогдашних откровений, особенно в ситуации, когда у сегодняшнего Путина, как известно, на устах то и дело появляются отсылки к священным религиозным книгам:

«В нашей коммуналке, в одной из комнат, жила еврейская семья — старенькие дедушка с бабушкой и их дочь Хава. [...] Они были настоящими евреями, по субботам не работали, а дедушка обязательно с утра до вечера читал Талмуд — бу-бу-бу... Я как-то не выдержал, спросил, чего он там бормочет. Он мне объяснил, что это за книга, и мне сразу стало неинтересно».

И хотя о своем собственном чтении он рассказывает лишь единожды, делает он это — особенно если учесть его последующую деятельность в ГДР в качестве чекиста и шпиона против Запада — в высшей степени характерном контексте:

«Еще до того, как окончил школу, у меня возникло желание работать в разведке, хотя это казалось недостижимым, как полет на Марс.

Читал книги, смотрел кино. [...] Литературу читал, даже журнал какой-то выписывал. Но потом книги и фильмы типа „Щит и меч“ сделали свое дело.

Больше всего меня поражало, как малыми силами, буквально силами одного человека, можно достичь того, чего не могли сделать целые армии. Один разведчик решал судьбы тысяч людей. Так я, во всяком случае, тогда это понимал».

Уточним, что «Щит и меч» (1965) — это роман Вадима Кожевникова о советском разведчике в тылу гитлеровской Германии во время войны.

Он лег в основу советского сериала, который после выхода на экраны в 1968 году завоевал огромную популярность. Путин, однако, уже ни словом не упоминает о том, что, когда ему было с небольшим двадцать лет, по советскому телевидению в августе 1973 года начали показывать еще более знаменитый сериал «Семнадцать мгновений весны» по роману Юлиана Семенова.

Он рассказывал о штандартенфюрере Максе Отто фон Штирлице, то есть советском разведчике полковнике Исаеве, который действовал в Третьем рейхе на закате гитлеровского правления.

Задачей Штирлица было получение секретной информации о контактах терпящей крах гитлеровской Германии с западными союзниками, чтобы сорвать сепаратное соглашение в обход СССР.

Двенадцатисерийный фильм с Вячеславом Тихоновым в главной роли приобрел в Советском Союзе невероятную популярность, а цитаты из него навсегда вошли в народный фольклор; сам же Путин спустя два года после этого поступил на службу как раз в КГБ.

Это, в свою очередь, позволило британскому кинокритику в сентябре 2018 года высказать на страницах лондонской «Guardian» предположение, что стремительный карьерный взлет Путина уже в России XXI века оказался возможным в том числе благодаря тому, что «русский народ» отождествлял его именно со Штирлицем.

Как бы то ни было, в том интервью 2000 года Путин больше ничего — кроме упомянутого Талмуда и «Щита и меча» — о своих тогдашних «литературных приключениях» не упоминал.

Вылазки в сторону современной литературы (2000–2011)

Зато он сделал это уже в качестве новоиспеченного президента Российской Федерации, когда 7 июля 2000 года в Кремле так отвечал на вопрос журналиста «Paris-Match» о том, было ли у него как у агента советских спецслужб время на чтение за шестнадцать лет службы: «Недавно я прочитал Набокова. Люблю читать русскую классику, особенно Достоевского и Толстого. Очень люблю Хемингуэя. Раньше очень любил Сент-Экзюпери, „Маленького принца“ знал наизусть».

Журналист допытывался: «А Александр Дюма?».

Путин: «Одно время я был совершенно поглощен Дюма. На самом деле, когда я закончил читать все его романы, я почувствовал какую-то пустоту, почувствовал себя истощенным. Я не знал, что делать дальше, потому что после этих книг мне уже ничего не казалось интересным».

Журналист обратил внимание на то, что автор «Трех мушкетеров» несколько раз посещал Россию, любил ее и писал о ней: «Это он сказал, что человек, который сидит здесь, в Кремле, проведя в этом месте уже несколько месяцев, не может судить о том, как живут простые люди в России. Он выразился примерно так: „Вот президент или царь сидит у себя в Кремле. И что он видит из своего окна? Ничего“».

Путин, который сегодня повсеместно известен как человек из бункера, еще в июле того 2000 года отреагировал на это наблюдение Дюма следующим образом: «Я думаю, он был абсолютно прав. И это касается не только людей в Кремле, но и вообще всех, кто занимает государственные должности, поскольку главной бедой людей на высоких правительственных постах (и в личном, и в профессиональном смысле) является высокая степень изоляции».

А 18 сентября 2001 года Путин в интервью немецкой газете «Bild» похвалил стихотворение Гейне «Лорелея» и Гете в целом. Посетовав на то, что с современной немецкой литературой он «уже не так хорошо знаком, как хотелось бы», в конце он упомянул еще и Патрика Зюскинда. И, возможно, будет не лишним здесь упомянуть, что главное произведение последнего — «Парфюмер. История одного убийцы» (1985) — рассказывает о человеке, который в погоне за идеальным ароматом совершает серию маниакальных преступлений.

А вот в июне 2007 года на пресс-конференции в Петербурге Путин поделился тем, как он борется с плохим настроением. Оказалось, что ему в этом помогает не только верная собака Кони, но и поэзия персидского поэта Омара Хайяма, томик которого он как раз получил в подарок от своей тогдашней жены Людмилы.

Между тем уже через полтора года после развязывания нынешней войны Путин процитировал стихи того же Хайяма — к слову, с искажениями — как доказательство отчуждения от русского народа тех, кто выступает против «специальной военной операции»: «Капля в море стала плакать, что рассталась с морем... Свет и тень исправно делят мир на части».

Свой же «литературный имидж» он утеплял в 2011 году в американском журнале «Outdoor Life», доказывая, что он на короткой ноге с природой, в том числе через любовь к охоте и рыбалке.

При этом он, разумеется, упомянул «Записки охотника» Тургенева, а также охотничьи рассказы Михаила Пришвина «Зеленый шум».

Американских читателей, а косвенно и возможных французских, он угостил признанием, что с юности любил прозу Джека Лондона, Жюля Верна и Эрнеста Хемингуэя (его «Прощай, оружие!», «По ком звонит колокол», «Старик и море»): «Герои, представленные в их книгах, смелые и находчивые люди, отправляющиеся в захватывающие приключения, безусловно, сформировали мой внутренний мир и подогрели мою любовь к природе».

Жаль, к слову, что американские журналисты не были хотя бы настолько осведомлены, чтобы спросить Путина: почему роман Хемингуэя «По ком звонит колокол» в СССР был так долго запрещен, а массовым тиражом для рядовых читателей вышел лишь в памятном 1968 году, да и то в цензурированном виде?

Путин же, со своей стороны, в то время был по уши погружен в «Щит и меч», поэтому по-настоящему трудно даже поверить, что этот великий роман Хемингуэя он вообще когда-либо держал в руках.

Добавим, что, хвастаясь чтением Хемингуэя, Путин делал это в качестве переходного премьера РФ, но вскоре после подавления «снежной революции» в России на рубеже 2011 и 2012 годов он начнет свое шествие по продолжающемуся по сей день пути, по всей видимости, пожизненного президентства.

И уже в апреле 2021 года, то есть в первой половине своего четвертого подобного срока, в послании Федеральному собранию он вновь пустил в ход отсылку к Киплингу, только на сей раз уже определенно против Запада, включая Америку.

Намекая на крайне неблагоприятную атмосферу, которая стала зарождаться — и, к слову, не без причины — в Европе вокруг его России, он воспользовался цитатой из «Книги джунглей»:

«Цепляют Россию то тут, то там без всяких причин. И конечно, вокруг них сразу же, как вокруг Шерхана [бенгальского тигра — Г.П.], крутятся всякие мелкие Табаки [шакал, прихвостень Шерхана — Г.П.]. Все как у Киплинга, подвывают, для того чтобы задобрить своего суверена. Киплинг великий писатель».

«Шерхан» в глазах нынешнего Путина — это, разумеется, Америка, а «мелкие Табаки» — в свою очередь, Западная, Центральная и Восточная Европа: Польша, Литва, Латвия и Эстония, а возможно, и уже тогда намеченная целью российской агрессии Украина.

Лермонтов, Пушкин, Салтыков-Щедрин, Чехов

Мало кто за пределами России, вероятно, отдает себе отчет в том, что Путин с 2012 года среди своих любимых русских писателей часто называет Михаила Лермонтова (1814–1841) — поэта и прозаика эпохи романтизма, очень рано погибшего на роковой дуэли.

Нынешний деспот России впервые публично обратился к его творчеству в феврале 2012 года в московских «Лужниках» во время президентской кампании. Она проходила под лозунгом «Защитим Россию», и Путин приравнивал положение страны в 2012 году к угрозам 1812 года, когда на Россию наступал Наполеон со своей многонациональной Великой армией.

Тогдашний премьер-министр взывал: «Битва за Россию продолжается. Победа будет за нами... и как в этой ситуации не вспомнить Лермонтова и его чудо-богатырей, которые перед битвой за Москву клялись в верности отечеству и мечтали умереть за него».

И действительно, он привел фрагмент из культового для всех русских стихотворения Лермонтова «Бородино», написанного в 1837 году, к двадцать пятой годовщине битвы:

«Ребята! не Москва ль за нами?

Умремте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!»

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой.

Спустя еще два года, 15 октября 2014 года, по случаю двухсотлетия со дня рождения Лермонтова, Путин посетил его родовую усадьбу Тарханы под Пензой и возложил на могилу поэта сотню алых роз.

Больше всего его при этом интриговало, сам ли молодой Лермонтов принял решение отправиться на войну на Кавказ, или же его побудила к этому бабушка. Директор музея ответила, что решение, безусловно, принял сам поэт, добавив: мы еще очень мало говорим о Лермонтове, его очень мало читают, и мало кто глубоко понимает его произведения.

Сообщавшее обо всем этом агентство ТАСС резюмировало: «Директор музея убеждена, что многие современные люди могут найти у Лермонтова не только размышления, но и проверенные личным опытом советы. Так, по ее словам, существует [в музее — Г.П.] целая программа для людей, которые вернулись со службы [военной — Г.П.] в горячих точках.

В этой программе речь идет о том, как Лермонтов привыкал то к мирной жизни, то к военной. [...] Исследователи подчеркивают, что Лермонтов прекрасно проявил себя на военной службе, „воевал необычайно храбро, в седле был первым, а на отдыхе — последним“».

Акт третий во встречах Путина с Лермонтовым наступил 6 октября 2016 года, когда на церемонии «Учитель года» президент РФ сообщил собравшимся, что на его столе постоянно лежит томик поэта, к которому он всегда тянется, когда «просто хочет отвлечься от рутины».

Во время тогдашней пресс-конференции, отвечая на вопрос услужливой журналистки о том, кого он считает «предателями нации», Путин вновь упомянул Лермонтова: сначала снова как автора патриотического «Бородино», но затем и как создателя стихотворения о «немытой России», «стране рабов, стране господ».

Стоит упомянуть, что этот роман Путина с Лермонтовым продолжается по сей день. 14 декабря 2023 года во время всероссийской «Прямой линии» президент РФ вновь сам заявил, что держит томик поэта у кровати в своей спальне: «Он был гениальным молодым человеком. Мне очень интересно, как такие гениальные люди того времени мыслили, какие были у них ценности и как это соотносится с сегодняшним днем. [...] Читаю с удовольствием».

Один из плеяды российских политологов-путинистов, некий Константин Калачев, еще в 2016 году объявил, что «интерес Путина к Лермонтову — это еще одно свидетельство сложности внутреннего мира президента, где есть место для рефлексии».

Этот «эксперт» добавил, что «творчество Лермонтова можно смело рекомендовать всем путиноведам, которые пытаются разобраться в психологии ВВП». Но вовсе не нужно быть никаким «путиноведом», чтобы разглядеть: описанная Лермонтовым реальность господ и рабов в России царя Николая I отнюдь не утратила своей зловещей актуальности в России Путина.

Между тем в сентябре 2018 года Путин сообщил школьникам, что «всякий раз, когда перечитывает Гоголя, смеется с удовольствием», добавив, что «ему трудно отвечать на вопрос о любимых книгах, спектаклях, музыке, потому что их слишком много».

В том же духе в сентябре 2018 года Путин прямо-таки демонстративно зачитывался в Душанбе (Таджикистан) — во время очередного саммита СНГ — пушкинским «Евгением Онегиным».

Однако единственным конкретным пушкинским произведением, которое он без всяких сомнений примеряет на себя, является «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (Exegi monumentum).

Он доказал это, к примеру, 1 сентября 2023 года, процитировав первую строфу стихотворения и так пояснив ее внимательно слушавшим школьникам: «Человек должен найти себя, а если он находит, то у него появляется шанс реализовать себя по максимуму — и получать удовлетворение от того, что он делает. Имея при этом как результат, так и признание».

Обращаясь теперь преимущественно к русской литературе, Путин даже подсознательно стремится прослыть в глазах массы подданных не только — подобно любимой им Екатерине II — «просвещенным правителем», но еще и симпатичным «Владимиром Владимировичем», способным сыпать как из рога изобилия уместными по случаю цитатами из русских классиков.

Рассуждая, например, уже в апреле 2021 года о находящемся под угрозой из-за протеста США, Литвы, Латвии, Эстонии, Польши и Украины газопроводе «Северный поток-2», он использовал образ из Салтыкова-Щедрина:

«Был у нас такой писатель-классик Салтыков-Щедрин, у которого есть персонаж — генерал: когда он оказался в лесу, то посылал своего денщика за булочками, полагая, что рогалики и булочки растут на деревьях. На мой взгляд, некоторые политические силы [на Западе — Г.П.] считают, что и электричество берется просто из розетки».

Путин, разумеется, имеет здесь в виду знакомую каждому российскому школьнику «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», назначая теперь на роль мужика свою богатую нефтью и газом Россию, а на роль генералов — естественно, «недалекий Запад».

А когда нужно, Путин способен сослаться и на Чехова, как он это сделал в декабре 2017 года во время церемонии вручения премий группе волонтеров в России: «Вы знаете, Антон Павлович Чехов сказал как-то замечательные слова: „Как много в России хороших людей“. Он обращался и к вам. А так было всегда, потому что забота о ближнем, милосердие, готовность прийти на помощь всем миром, служить Отечеству — в душе, в характере, в культуре нашего народа».

О «добрых людях Древней Руси» говорил еще в 1891 году историк Василий Ключевский, знакомством с которым (в формате аудиокниг — о чем пойдет речь ниже) Путин также не преминул похвастаться в далеком 2006 году. Однако необходимо непрестанно подчеркивать, что все вышеупомянутые нравственные ценности и категории обретают в путинской интерпретации поистине оруэлловское звучание.

Отношение к Ключевскому и Ильину

В поле зрения Путина находится не только художественная литература, но и известные, зачастую классические труды по истории, философской мысли и политологии.

Третьего декабря 2002 года, выступая в Пекинском университете, он объявил, что недавно прочитал работу тогдашнего (1989–2002) генерального секретаря Коммунистической партии Китая Цзян Цзэминя «О социализме с китайской спецификой», а в марте 2007 года, уже на церемонии открытия Года Китая в России, похвастался знакомством с классической китайской «Книгой перемен» — канонической для даосизма и конфуцианства.

Путин и на более ранних публичных встречах сыпал подобными названиями как из рога изобилия, например, на пресс-конференции в Кремле для российских и иностранных журналистов 6 марта 2001 года, когда сообщил, что читает труд «История правления Екатерины II».

Поскольку журналистам московского «Коммерсанта» книгу с точно таким названием в каталоге Российской государственной библиотеки найти долго не удавалось, годы спустя они высказали предположение, что речь могла идти о труде «История Екатерины Второй» Александра Густавовича Брикнера (не путать с Александром Брюкнером!).

Здесь стоит напомнить, что этот живший в 1834–1896 годах русский историк немецкого происхождения описывал Екатерину II как правительницу, европеизирующую Россию, так что изданный в 1885 году русский перевод его многотомного труда вполне мог служить Путину для обоснования его тогдашних — по крайней мере, показных — планов и устремлений.

Ведь и сам он в первой половине своего правления воспринимал Екатерину II как едва ли не самую важную для России правительницу, притом отнюдь не кровожадную.

Сегодня это может показаться очень странным, но именно так Путин выразился даже в 2012 году в разговоре с тогдашним главным редактором радио «Эхо Москвы» Венедиктовым, когда тот спросил его, кого из российских правителей он ценит больше всего: «Думаешь, Петра? О, нет! Екатерину II. Дел здесь больше, кровушки меньше».

Если же говорить о той крови, что сегодня по воле Путина льется реками в охваченной войной Украине, то нелишне вспомнить, что и писатель-эмигрант Дмитрий Быков (род. 1966), ныне осуждающий из Америки кровавую преступность Путина, еще в мае 2014 года — то есть вскоре после аннексии Крыма — высказывался о нем на удивление мягко: «Он принадлежит к классу управленцев, он человек, к нашему счастью, не склонный к кровопролитию, его взгляды, довольно примитивные, лежат в чисто организационной плоскости».

В свою очередь, сам Путин еще в январе 2006 года на пресс-конференции в Кремле сообщил, что очень хорошим способом знакомства с литературой в широком смысле являются аудиокниги, которые «можно слушать в машине по дороге на работу и обратно или в каких-то других местах профессиональной деятельности». И конкретизировал, что «слушает сейчас лекции Ключевского по русской истории».

Здесь стоит обратиться к самим первоисточникам и, во-первых, уточнить, что Василий Ключевский (1841–1911) был историком либеральных взглядов, что нашло отражение в его фундаментальном пятитомном труде «Курс русской истории» (1904).

Во-вторых, нужно добавить, что он был также автором по сей день многое объясняющего в истории России афоризма: «Государство пухло, а народ хирел», который сегодня можно смело применить к путинизму, причем даже к первым годам его формирования.

А это свидетельствует о том, что прочитанное Путиным — тем более что он публично озвучивает мнения еще до того, как успеет прочесть до конца — не оказывает никакого реального влияния на его идеологию и политическую практику.

Однако иногда действительно можно усмотреть связь между тем, что он читает, слушает или смотрит, с нынешней войной против Украины.

Так, на упомянутой пресс-конференции в Кремле 31 января 2006 года Путин признался: «Фильмы иногда смотрю. 9-ю роту видел. Я рад, что российское кино возрождается. В непростых условиях, благодаря таланту и высокому уровню наши кинематографисты добиваются замечательных успехов». В отличие от случая с Ключевским, здесь явно прослеживается связь между столь расхваленной картиной российского кинематографа и нынешней войной в Украине.

Ведь упомянутая Путиным «9-я рота» Федора Бондарчука (2005) — это громкий в свое время фильм, открыто героизирующий афганскую войну.

И это одновременно картина, которая в новейшей работе Антона Долина о российском кино путинской эпохи вполне закономерно признана одной из кинематографических прелюдий к нынешней войне.

Есть у Путина в запасе еще два писателя-мыслителя России XX века, которые, как он сам подчеркивает, для него особенно важны: к ним он напрямую обращался в двух посланиях Федеральному собранию подряд, в 2005–2006 годах.

Он ссылался на труд мыслителя-эмигранта Ивана Ильина «Наши задачи» (1956, сборник статей 1945–1948 годов) и на брошюру Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию?» (1990).

Что касается Ильина, написавшего до войны немало коротких текстов, апологетизирующих итальянский фашизм, то обычно принято подчеркивать, что и самому Путину должен быть близок именно этот аспект творчества автора «Наших задач».

Об этом без тени сомнений утверждает хорошо известный в Польше американский исследователь Тимоти Снайдер: «При этом главный олигарх Владимир Путин выбрал своим путеводителем фашистского философа Ивана Ильина». В другом месте тот же автор упоминает, что «депутат Думы Татьяна Саенко цитировала Ильина, утверждая, что аннексия Крыма означает „воскресение России“».

Снайдер, к сожалению, не указывает источник этой цитаты, но если мы воспользуемся поиском в сети, то окажется, что эта депутат от партии «Единая Россия» ничего подобного напрямую не говорила.

Да, она сослалась — причем в самый день «крымского референдума» 18 марта 2014 года — на упомянутого Ильина, но аннексию Крыма она ни в коем случае не назвала «аннексией», а наоборот — освобождением и окончательным возвращением захваченного полуострова в лоно Родины: «Политика двойных стандартов, которую постоянно ведут наши западные „друзья“, не перестает удивлять. Еще в 1950-х годах русский философ Иван Ильин пророчески предостерегал нас от соблазнов западного демократизма, от произвола бездушного эгоизма. Удивительно точно философ описал характер российской государственности. „Не искоренять, не подавлять, не порабощать чужекровных людей, не удушать иноплеменную и иноверную жизнь, а дать всем дыхание и великую Родину... всех соблюсти, всех примирить, всем дать молиться по-своему, трудиться по-своему и лучших отовсюду вовлечь в государственное и культурное строительство“.

И именно это предложено сегодня Крыму, который вновь обретает свою великую Родину, где все — русские, украинцы, татары — получат право на родной язык, на родную культуру, на участие в управлении республикой и самое главное — получат гарантии безопасности.

История Крыма неразрывно связана с историю государства Российского.

Это и крещение князя Владимира в Херсонесе, и великое мужество российской армии на крымской земле, и Севастополь — крепость российского Черноморского флота, вместе с другими городами-героями. Всё возвращается на круги своя».

Уже хотя бы эта последняя фраза — «Всё возвращается на круги своя», являющаяся прямой отсылкой к ветхозаветному Екклесиасту (1:6) — убедительно доказывает, что, по крайней мере на уровне деклараций Путина и его приспешников, ни о каком фашизме, даже применительно к работам Ильина, и речи быть не может.

Да, мы знаем, к чему в итоге привело это «освобождение Крыма», но в случае с подобной, облеченной в высокий стиль лживой аргументацией, мы вправе говорить прежде всего о выворачивании наизнанку добра, правды и справедливости на манер, описанный Оруэллом в романе «1984».

И Путин, разумеется, никогда не ссылается на Ильина в фашистском контексте, а выпячивает — опять же, только на словах — тот куда более благородный, гражданственный аспект его творчества.

Ниже я приведу характерный отрывок из его послания Федеральному собранию от 25 апреля 2005 года: «Государственная власть, как писал великий философ Иван Ильин, имеет свои пределы, определяемые именно тем, что она есть власть, приходящая к человеку извне. [...] И потому все творческие состояния души и духа, предполагающие любовь, свободу и добрую волю, не подлежат ведению государственной власти. Государство не может требовать от граждан веры, молитвы, любви, доброты и убеждений.

Оно не смеет регулировать научное, религиозное и художественное творчество... Оно не должно вторгаться в нравственный, семейный и повседневный быт и без крайней надобности стеснять хозяйственную инициативу и хозяйственное творчество людей.

Нам, — подытоживает Путин, — не следует об этом забывать».

В свою очередь, в следующем послании 10 мая 2006 года Путин сослался на Ильина как на «известного русского мыслителя», размышлявшего о базовых принципах, на которых должно твердо стоять «Российское государство», где «звание солдата есть высокое и почетное звание», поскольку он представляет «всероссийское национальное единство, русскую государственную волю, силу и честь». Все это оратор приводил в тот раз главным образом для того, чтобы заявить urbi et orbi о готовности его России бороться с международным терроризмом и — что еще важнее — о ее «способности адекватно ответить на любые попытки внешнего политического давления на Россию, в том числе с целью укрепить свои позиции за наш счет».

С таким вот выводом: «И нужно прямо сказать: чем сильнее будут наши Вооруженные Силы, тем меньше будет соблазнов осуществлять на нас такое давление (аплодисменты), под какими бы предлогами это ни делалось».

Конечно, здесь уже более чем отчетливо видна та конспирологическая одержимость Путина, которая заставит его 24 февраля 2022 года «превентивно» напасть на соседнюю Украину и которая, по Умберто Эко, является одним из главных маркеров «вечного фашизма».

Тем не менее, сам Ильин упоминается в этом послании исключительно как покровитель «русского рыцарства», как бы Путин его в то время ни понимал.

Тем более что уже в разгар войны, 30 сентября 2022 года, этот президент-агрессор в очередной раз оруэлловским образом вспомнил Ильина в своей кремлевской речи — на этот раз как апостола «русского патриотизма», провозглашавшего: «Если я считаю моей родиной — Россию, то это значит, что я по-русски люблю, созерцаю и думаю, по-русски пою и говорю. [...] Я верю в духовные силы русского народа... его дух — мой дух; его судьба — моя судьба; его страдания — мое горе; его расцвет — моя радость».

Добавим, что это выдержка из программного текста Ильина «За национальную Россию. Манифест русского движения» (1937), а точнее — из шестнадцатой главы «Любовь к Родине».

Сам Путин, разумеется, никогда этого не читал: ему лишь услужливо подсовывают к определенному «литургическому случаю» подходящие выдержки из избранных текстов мыслителя. А ведь в этой же программной работе философа есть еще один (глава двадцать восьмая «О монархии и республике») заслуживающий сегодня внимания абзац: «Агрессор должен всегда помнить, что история еще не сказала своего последнего слова и что оккупация войсками и объявление „аннексии“ часто являются лишь началом борьбы, что насильственное присоединение территорий и народов может стать для самого завоевателя внутренним несчастьем, историческим проклятием и началом конца».

Подобного, конечно, ни один из советников подсунуть Путину никогда бы не осмелился. А уж тем более после аннексии Крыма в марте 2014 года и после включения в состав России по итогам незаконных референдумов в сентябре 2022 года четырех областей Украины — Луганской, Донецкой, Запорожской и Херсонской.

Ведь именно после этого последнего акта Путин провозглашал 30 сентября 2022 года свою — лишь номинально разделяемую с Ильиным — радость от этой последней аннексии.

Чайковский, Толстой и Колобок (с Шевченко и всей Украиной на горизонте)

Тридцатого июня 2021 года, то есть за восемь месяцев до нынешней войны, Путин снова взял высокие литературные ноты, объединив их на сей раз с музыкальными.

Во время очередной «Прямой линии» он объявил народу, что три произведения русской культуры, оказавшие на него наибольшее влияние, — это Первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского, «Война и мир» Толстого и народная сказка «Колобок».

Для украинцев и для большинства поляков, которые и так уже не слушают Чайковского и не читают Толстого, это станет еще одним поводом не читать и не слушать их еще больше.

Однако и здесь — как в отношении поляков, так и украинцев — Путин вновь держит козыри в рукаве.

Во-первых, еще 14 января 2001 года в известном нам интервью «Газете Выборчей» он так похвалил двух польских, архинациональных творцов: «Я предпочитаю любить Польшу за то, что она подарила человечеству Шопена. Предпочитаю любить вас за Мицкевича. За польский дух и за польский характер».

С другой стороны, он уже изрядное число раз со своей колокольни расхваливал и весьма многочисленную группу украинских писателей. Безусловной идеологической прелюдией к нынешней войне стала подготовленная для Путина и опубликованная за его подписью статья «Об историческом единстве русских и украинцев», увидевшая свет 12 июля 2021 года.

В ней, в частности, содержался призыв считать выдающихся украинских писателей или авторов, связанных с Украиной своим происхождением, «общим достоянием».

Там мы можем прочесть: «Огромную роль сыграли Иван Котляревский, Григорий Сковорода, Тарас Шевченко. Их произведения — наше общее литературное и культурное достояние. Стихи Тараса Шевченко созданы на украинском языке, а проза — в основном на русском. Книги Николая Гоголя, патриота России, уроженца Полтавщины, написаны на русском языке, полны малороссийскими народными выражениями и фольклорными мотивами. Как можно поделить это наследие между Россией и Украиной? И зачем это делать?»

А ведь напомним, что еще в декабре 2000 года он вместе с тогдашним президентом Украины Кучмой открывал памятник Шевченко в Петербурге, к подножию которого в январе 2023 года, на следующий день после жестокой бомбардировки довоенного города-миллионника Днепра на востоке Центральной Украины, сочувствующие жертвам россияне понесут цветы.

Но давайте напоследок вернемся к упомянутому «Колобку» — русской народной сказке об испеченном из последних остатков муки старыми бедняками круглом хлебце, который надумал отправиться в широкий мир.

По пути он поочередно встречает зайца, волка и медведя, которые хотели бы его съесть, но хитрому Колобку каждый раз удается заговорить их зубы, чтобы снова умчаться навстречу новым приключениям.

До тех пор, пока на своем пути он не наталкивается на лису, которая лестью приманивает Колобка к себе и жадно проглатывает за один раз.

Путин, ссылаясь на этот образ, так предостерегал своих подчиненных: «Я бы попросил еще раз коллег, которые занимают те или иные высокие должности, обратиться к этому произведению. Потому что как только вы, уважаемые коллеги, будете принимать за чистую монету льстивые речи и будете погружаться в соответствующее состояние, рискуете быть съеденными».

Но темнее всего, как водится, бывает под фонарем.

Ведь не помогло же Путину в 2000 году известное предостережение французского журналиста — сославшегося, в свою очередь, на Дюма-отца — не смотреть на Россию исключительно из окон Кремля.

Несмотря на всю свою начитанность, президент России к этому не прислушался и в феврале 2022 года, словно тот самый Колобок, в конце концов поддался сладким нашептываниям толпы льстецов-подчиненных о том, что ему удастся покорить Украину за одну-две недели.

Отношение к Канту, Достоевскому, Солженицыну...

Пытаясь обольстить Европу специфической «эрудицией» и «начитанностью», Путин во время своего второго срока апеллировал даже к самому Иммануилу Канту.

Так, 12 февраля 2004 года в разговоре с тогдашним министром иностранных дел Германии Йошкой Фишером он назвал автора «Критики чистого разума» «общим соотечественником» немцев и русских. Полтора года спустя, 3 июля 2005 года, открывая в Калининградском университете мемориальную доску, посвященную великому Иммануилу, он говорил: «Конечно, Кант — это, прежде всего, великая фигура немецкого Просвещения, но не только. В силу своего великого вклада в мировую культуру он принадлежит к той категории людей, которых мы вправе называть гражданами мира».

И лишь спустя почти два десятилетия, на второй год развязанной Путиным войны, канцлер Германии Шольц выступил против подобных узурпаторских притязаний.

Шольц подчеркнул, что этот мыслитель стал в путинской России своего рода фирменным знаком Калининграда (это бывший Кёнигсберг, где Кант родился и прожил жизнь) и что многие российские политики пытаются сегодня поставить этого великого поборника мира на службу военной идеологии и практике.

Однако Путин, как подчеркнул Шольц, не имеет ни малейшего права ссылаться на Канта, поскольку тот всегда категорически выступал против силового разрешения международных споров.

Прямо апеллируя к кантовскому трактату «К вечному миру» (Zum ewigen Frieden, 1795), Шольц одновременно резюмировал: «Для Канта ясно: если на кого-то напали, он имеет право защищаться».

Что же касается Достоевского, то еще в октябре 2006 года Путин, открывая в Дрездене вместе с тогдашним канцлером Меркель ему памятник, сумел настроиться на идею «общеевропейского дома», авторство которой, к слову, принадлежит Михаилу Горбачеву.

Вспоминая в Дрездене приписываемую Достоевскому мысль о том, что «красота спасет мир», президент РФ проецировал ее на «гармонию между людьми», попутно подчеркнув, что «мы живем в общем европейском пространстве».

Зато 25 октября 2022 года, будучи уже по локоть в крови, он в своей крайне антизападной речи на «Валдае» заявил: «Всё это ещё в XIX веке пророчески предсказал Фёдор Михайлович Достоевский. Один из персонажей его романа „Бесы“, нигилист Шигалев, так описал придуманное им светлое будущее: „выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом“. К этому, кстати, и пришли наши западные оппоненты. [...] Шигалеву вторит и другой персонаж романа, Петр Верховенский, утверждая, что повсеместно необходимы предательство, доносительство, шпионство, что обществу не нужны таланты и высшие способности: „Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями“. Вот к чему приходят наши западные оппоненты. [...] Были когда-то великие мыслители, и я честно скажу: благодарен моим помощникам, что они нашли для меня эти цитаты».

Тогда же он сослался и на Солженицына, только, разумеется, не на «Архипелаг ГУЛАГ» или «Раковый корпус», а на антипросвещенческую Гарвардскую речь писателя (1978), используя ее в условиях нынешней войны как идеологическое оружие против Европы и Америки.

Так, в октябре 2022 года Путин подчеркнул, что Солженицын еще в 1978 году отмечал свойственное Западу «стойкое ослепление превосходства» — которое, по мнению Путина, продолжается и по сей день, да еще и подпитывается тем (на что также указывал Западу Солженицын) представлением, будто «все области на нашей планете должны развиваться по направлению к нынешним западным системам».

Эта архисложная проблема «Путин и Солженицын» (и наоборот), разумеется, требует отдельного, весьма фундаментального исследования, которое всё еще ждет своего автора.

Однако весьма достойно этот вопрос был поставлен, а заодно во многом и решен французским исследователем Мишелем Ельчаниноффом в контексте темы «Путин и русские мыслители» — такие, например, как уже упомянутый Иван Ильин с «Нашими задачами», а также Владимир Соловьев с его «Оправданием добра» (1894–1897) и Николай Бердяев с «Философией неравенства» (изд. 1923).

Именно эти три работы президент в январе 2014 года — за полтора месяца до нападения на Крым — рекомендовал к прочтению своей администрации, губернаторам регионов и руководству партии «Единая Россия».

Это описал в своей книге «Что у Путина в голове?» (2015) упомянутый Ельчанинофф, который, впрочем, еще не мог знать, что на эту «эрудицию», мгновенно подкрепленную действиями российского президента, крепко попадется выдающийся польский исследователь русской мысли Анджей Валицкий (1930–2020).

Ведь даже спустя пять лет после аннексии Крыма он с восхищением говорил о качестве и идейной адекватности — в хорошем смысле — подобных путинских чтений, выводя, например, что тот же «Владимир Соловьев не мог быть обойден вниманием» не только как «крупнейший русский философ XIX века и главный вдохновитель „религиозно-философского ренессанса“», но и как «религиозный философ, мыслящий в государственно-правовых категориях и постулирующий далеко идущую внутреннюю либерализацию русского самодержавия».

Единственное, что всерьез беспокоило Валицкого под самый конец жизни, так это убежденность в том, что подобные соловьевские глубины и якобы идущего по его стопам Путина (!) не поймут как надо его, к сожалению, не блещущие умом высокопоставленные чиновники.

Между тем еще 6 марта 2001 года, на уже упоминавшейся пресс-конференции в Кремле, где Путин хвастался перед российскими и иностранными журналистами, что погрузился в чтение книги о Екатерине II, он мимоходом упомянул, что читает и «Раздумья о России» Дмитрия Лихачева.

Это совпадение в круге чтения Путина, тогда еще явно оглядывавшегося на Запад, было, на мой взгляд, не случайным: во-первых, он тогда еще считал императрицу «европеизатором» России, а в последней из упомянутых работ Лихачева (сданной в печать 22 сентября 1999 года, за восемь дней до смерти великого ученого-филолога) он также легко мог наткнуться на фрагменты, касающиеся европейскости России.

Это и позволило ему в процитированном в самом начале интервью Михнику в середине января 2001 года высказать следующее убеждение: «Знаете, я с огромным уважением отношусь к академику Дмитрию Лихачеву. Трудно не согласиться с ним в том, что сутью любой страны является ее культура. В географическом смысле Россия — это, конечно, евразийская страна. Но, не забывая об огромной разнице в уровне жизни между нами и Западной Европой, давайте признаем, что и там, и здесь живут люди одной культуры. И в этом смысле Россия является европейской страной. В этом не может быть сомнений. Это все равно что спрашивать об Австралии, европейская ли это страна или азиатская. Или о Соединенных Штатах».

Однако спустя двенадцать лет, после волны протестов против него в Москве на рубеже 2011 и 2012 годов и после вступления в должность президента в третий раз, Путин уже решительно отказался от любых грез о европейскости своей страны.

И закономерно 12 декабря 2012 года в послании Федеральному собранию он сослался на Льва Гумилева (1912–1992), известного поборника евразийства России, заодно подчеркнув значение его «теории пассионарности»: «Кто вырвется вперед, а кто останется аутсайдером и неизбежно потеряет свою самостоятельность, будет зависеть не только от экономического потенциала, но прежде всего от воли каждой нации, от ее внутренней энергии; как говорил Лев Гумилев, от пассионарности, от способности к движению вперед и к переменам».

А если связать это с уже известным нам современным (2023 год) обращением Путина к пушкинскому «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», то легко заметить толстую нить, связывающую его «пассионарность» с всё еще продолжающейся (декабрь 2024 года) нынешней войной.

Проханов и Бродский вместо эпилога

Сейчас было бы трудно написать классический эпилог, ведь «встреча Путина с литературой» неизменно продолжается. Весьма характерный тому пример — его специфический диалог с писателем-империалистом Александром Прохановым (род. 1938), состоявшийся в октябре 2023 года на пленарной сессии XX заседания Валдайского клуба в Сочи.

Тот самый Проханов задал Путину вопрос, как он «понимает величие России», на что в ответ услышал уже знакомый нам обширный набор высокопарных фраз, на этот раз, впрочем, «обогащенный» тезисом о том, что международные санкции против России якобы лишь укрепили ее экономический потенциал.

Поскольку, по мнению православного сталиниста и одновременно мистического империалиста Проханова, это прозвучало, видимо, недостаточно цветисто, Путин — прекрасно зная вкусы своего пожилого «собеседника» — постарался заранее его задобрить.

Поэтому он безапелляционно назвал его «известным писателем», «патриотом России» и «таким как бы фундаменталистом российской государственности».

Между тем, что касается Иосифа Бродского с его тем самым злосчастным стихотворением «На независимость Украины» (1992), то Путин ни единым словом его нигде не упомянул.

Эта откровенно хулиганская выходка поэта, видимо, никак не вписывается в концепцию нынешней, фундаментальной, в конце концов, войны против Украины, которую он ведет из глубокого бункера, словно тот самый человек из подполья у Достоевского.

А ведь Бродский, который, к слову, ни в одном из своих произведений никогда никого не призывал к убийству, еще в 1987 году в своей Нобелевской лекции обрисовал такое видение «читающих диктаторов», которое идеально подходит и к тогдашнему шпиону в ГДР — Путину: «Скажу только, что — не по опыту, увы, а только теоретически — я полагаю, что человеку, читавшему Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи несколько затруднительнее, чем человеку, Диккенса не читавшему.

Говоря о чтении, я имею в виду подлинное чтение Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т. д., то есть приобщение к литературе, а не грамотность, не образование.

Грамотный, образованный человек вполне может, прочитав тот или иной политический трактат, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения. Ленин был грамотен, Сталин был грамотен, Гитлер тоже; Мао Цзэдун, так тот даже стихи писал.

Тем не менее список их жертв значительно длиннее списка ими прочитанного».

Поэтому сегодня, когда Путин рекламирует себя urbi et orbi как увлеченного читателя Лермонтова, Пушкина, Хемингуэя, Гейне, Верна, Сент-Экзюпери, Достоевского, Дюма-отца, Толстого, Солженицына, а также Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Тургенева и «гениального Куприна» с его «Гранатовым браслетом» — о чем он говорил в сентябре 2018 года на встрече с юными лауреатами международных олимпиад в образовательном центре «Сириус» снова в Сочи, — всем, кто это слушает, стоит всегда держать в памяти ту безжалостно точную и одновременно пророческую констатацию Иосифа Бродского.

Известно — или неизвестно, ибо это не слишком афишируется, — что консерватизм есть официальная идеология российской партии власти, «Единой России», основанной в 2001 году, и что Солженицын был объявлен её духовным отцом.

Выбор консерватизма закрепил XI съезд партии в Петербурге 21 ноября 2009 года (при президенте Медведеве) — под именем «российского консерватизма».

Но ещё 14 августа 2008 года Андрей Исаев, тогда первый заместитель секретаря президиума генерального совета «Единой России», заявил: [Солженицын] «оставил консервативную идеологию, на которой стоит сегодня Россия и которая есть идеология нашей партии. Мы — партия консервативная в том смысле, в каком консерватором был Александр Исаевич».

Это грубое присвоение Солженицына, умершего всего за несколько дней до того (3 августа).

Убеждённый противник всякой идеологии, Солженицын никакой идеологии, хотя бы и консервативной, не сформулировал — и был враждебен самой партийной системе, которая, по его мысли, представляет лишь часть народа и разрушает целостность нации.

В мае 2011 года Ирина Яровая, член генерального совета «Единой России», вице-спикер Думы, известная как автор ограничительных законов об интернете, о манифестациях и о неправительственных организациях, заклеймённых «иностранными агентами», определила консерватизм через стабильность, традицию и развитие — и процитировала при этом Солженицына, по которому консерватизм есть стремление сохранять и отстаивать лучшие и разумные традиции, оправдавшие себя в многовековой жизни страны.

Цитата взята из интервью Солженицына Виталию Третьякову в «Московских новостях» от 28 апреля 2006 года.

Вот это место целиком, с продолжением:

«Я считаю консерватизмом — стремление сохранять и отстаивать лучшие, добрые и разумные традиции, оправдавшие себя в многовековом народном действовании. Консерватизм, дающий сейчас ростки в России, зародился и стал укрепляться скорее как естественный ответ на безоглядную распущенность. Он обнадёживает, но выглядит ещё как бы „пробным“, не разработанным по отношению к конкретной современности».

Это единственное определение консерватизма, какое находим у Солженицына, — сам он консерватором себя не называл.

Между тем во Франции Жан-Филипп Венсан в книге «Что такое консерватизм?» (Les Belles Lettres, 2016) отводит шесть страниц Солженицыну, «непонятому консерватору», — которого, вдобавок, тянут к себе и некоторые круги французских ультраправых.

И это перетягивание Солженицына, и осторожность его собственного определения побуждают разобраться: в чём его можно назвать консерватором? каковы истоки и смысл этого консерватизма — если перефразировать заглавие знаменитой книги Бердяева о русскости коммунизма, которую, по Солженицыну, никак нельзя выдавать за объективное историческое исследование.

Опираться будем главным образом на статьи и интервью Солженицына.

Русский консерватизм

Заметим для начала: самый термин «консерватизм» ввёз во французский словарь русский. Впервые (по данным «Сокровищницы французского языка») он появляется в эпилоге герценовской книги «О развитии революционных идей в России», написанной по-французски в 1851 году: «Консерватизм, не имеющий иной цели, кроме сохранения устаревшего stalus quo так же разрушителен, каки революция. Он уничтожает старый порядок не жарким огнем гнева, а на медленном огне маразма.»… — или застоя.

В России консерватизм родился как ответ сначала на крутые западные реформы Петра, затем на Французскую революцию.

Отец его — историк Николай Карамзин, после 1793 года перешедший от космополитизма к политическому консерватизму, автор «Записки о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях», поданной Александру I в 1811 году и напечатанной лишь в перестройку, в 1988-м.

Направленная против либеральных реформ Сперанского, она вмещает все темы консервативной мысли, к которой примкнёт Александр I после наполеоновского нашествия, а затем в особенности Николай I: критику слепого подражания Западу, защиту национальных традиций от западных новшеств, отказ от какого бы то ни было ограничения самодержавия конституцией, защиту крепостного права (крестьяне-де не «созрели» для свободы): «Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Пётр».

Каждое революционное движение, вне России или внутри неё, влечёт консервативное ужесточение.

Французская революция; путч декабристов 1825 года; польские восстания 1830-го и 1861–1864 годов; французская Июльская революция 1830-го; «весна народов» 1848-го; революционное («нигилистическое») брожение 1860-х, увенчавшееся в 1881 году убийством царя-освободителя (Александра II, отменившего в 1861-м крепостное право); Парижская коммуна; русские революции 1905 и 1917 годов; в наши дни — цветные революции в Грузии и на Украине: всё это будит страх заразы и желание отгородиться идеологической китайской стеной.

Ещё в 1820 году Михаил Магницкий, попечитель Казанского учебного округа, хотел оградить Россию от европейского яда безбожия и разврата.

В сущности, у истока русского консерватизма стоит сам Запад. Это он, вместе с немецким идеализмом (Гердер), побуждает юную, нетронутую Россию выковать себе мессианскую национальную идентичность (на основании более или менее мифологизированного прошлого) — такую, что устояла бы перед тлетворными влияниями Запада (рационализмом, атеизмом, радикализмом, политической неустойчивостью) и даже притязала бы возродить этот «гнилой Запад»: выражение, ввезённое из Франции в 1840-е годы, сделало в России блестящую карьеру.

Гниение, дряхление, разложение, упадок западного общества обличали французские легитимисты — раньше, чем славянофилы или русские социалисты вроде Герцена.

Точно так же консервативную реакцию вызывает каждая волна реформ: никоновские богослужебные реформы XVII века, породившие раскол староверов и русскую инквизицию, обличённую под этим именем Солженицыным; реформы Петра (Пётр «навязал сделать в двадцать лет то, что требовало двух столетий»); либеральные преобразования Александра II — отмена крепостного права и реформы 1860-х (среди них система местного самоуправления, земства, подхваченная и развитая Солженицыным в его проектах обустройства России); реформы Хрущёва с частичной десталинизацией; горбачёвская перестройка.

В XIX веке русский консерватизм существует в форме официальной — монархизма на трёх столпах «Православия, Самодержавия и Народности», по формуле (первоначально французской) министра народного просвещения Уварова, 1832 год.

Существует он и в формах оппозиционных, фрондирующих — либеральных (конституционный монархизм), славянофильских — или же реакционных, крайне правых: это течение входит в силу после покушения Каракозова 4 апреля 1866 года на Александра II (тогда-то русским соответствием «консерватизма» становится «охранительство», которое вернее переводить словом «реакция»).

В XX веке консерватизм многолик: реформистский или реакционный, он бывает политическим, культурным, социальным, нравственным, религиозным, экономическим.

В сегодняшней России консервативная национальная идея отвечает растерянности населения, травмированного реформами внаскок («шоковой терапией»), униженного утратой веса страны в мире, разочарованного вестернизацией, которая несла с собой много пены.

Консервативная реакция, стало быть, естественна — но она принимает и крайние формы, и власть пользуется ею для самосохранения: подавляет всё, что могло бы поколебать её устойчивость, и придаёт ей резкую антизападную окраску.

Консерватизм Солженицына

После этого беглого исторического введения — о консерватизме самого Солженицына. Он говорил не раз: он не политик и не идеолог, как бы ни было это неугодно руководству «Единой России».

Но у него есть видение человека и мира, и отдельные его черты можно отнести к консерватизму.

Прежде всего — неприятие революций, ломающих ход истории.

У Солженицына органическое понимание истории: она подобна дереву или реке, русла которой не выпрямить.

«Связь поколений, учреждений, традиций, обычаев — это и есть поток [реки]», — говорит Варсонофьев в «Августе Четырнадцатого» (гл. 42).

Быть противником революции не значит быть реакционером. Солженицын — сторонник постепенного развития, «постепеновец», по его собственному слову. Он далёк от отвержения демократии — он лишь предостерегает свою страну от резкого прыжка из тоталитаризма в парламентскую демократию: «Пожалуй, внезапное введение ее сейчас было бы лишь новым горевым повторением 1917 г.».

Потому и перестройка увидится ему повторением хаоса марта 1917-го.

Для перехода необходим авторитарный строй — в союзе с «демократией малых пространств», по образцу швейцарских кантонов и земств.

Вторая составляющая солженицынского консерватизма — критика Запада, точнее, цивилизации западного типа, к которой «и Россия давно избрала честь принадлежать» и которая ныне разлилась по всему миру.

Критика эта, хорошо известная, направлена не только — в своё время — на советизацию умов западной интеллигенции и на слабости Запада, но шире: на модерность, на гуманизм рационалистический, антропоцентрический, самозаконный, прометеевский, родившийся в Ренессансе и развернувшийся с эпохи Просвещения.

Солженицын отвергает, в частности, идею безграничного прогресса — и зовёт к самоограничению, опираясь на труды Общества Тейяра де Шардена и Римского клуба.

Солженицын — пророк отказа от роста. Бездушному, губящему планету прогрессу он противопоставляет самосовершенствование и внутреннее развитие России.

Патриотизм — обратная сторона критики Запада. Солженицын определяет его так: «А мы понимаем патриотизм как цельное и настойчивое чувство любви к своей нации со служением ей не угодливым, не поддержкою несправедливых её притязаний, а откровенным в оценке пороков, грехов и в раскаянии за них».

Определение очень близко к чаадаевскому — из «Апологии сумасшедшего» (написанной по-французски в 1837 году): «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонённой головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит её; я думаю, что время слепых влюблённостей прошло […]».

Так понятый патриотизм исключает национализм («я не „националист“, а патриот», — говорит Солженицын), национал-большевизм, лозунг «Россия для русских» и антисемитизм — «пристрастное и несправедливое отношение к еврейской нации в целом».

Он согласуется с космополитизмом (противоположным интернационализму), объединяющим — при взаимном уважении — все национальные культуры: культуры Античности и Библии, мусульманскую, индуистскую, китайскую, японскую, русскую — или культуры малых народов Заполярья и полинезийских островов.

И Солженицын подхватывает в этом интервью «Шпигелю» 1987 года достоевские понятия «всечеловека» и «всечеловечества».

В интервью японскому телевидению 5 октября 1982 года Солженицын радуется, что Япония не утратила национальных корней: «Я считаю, что перед нивелирующим потоком современного мира это одна защита каждому народу. Ибо современная мировая цивилизация, в жадной экономической экспансии не считаясь ни с чем индивидуальным, уничтожает нравственные ценности повсюду в мире. Меня иногда изображают противником Запада, — я не противник Запада, но я противник обезличивающей современности, да».

Здесь Солженицын сходится с Константином Леонтьевым (1831–1891), предтечей антиглобализма, критиком прогресса, социалистической уравниловки, мещанской посредственности, «нивелирующего космополитизма».

Речь, однако, не о возврате к прошлому.

На парижской пресс-конференции 10 апреля 1985 года, по случаю выхода «Телёнка» в издательстве «Сёй», Солженицын заявил: «Когда говорит господин Надо, что моя идея есть возврат к традиционным ценностям, я слово «возврат» отказываюсь принять.

Я никогда не предлагал куда-то возвращаться, я только предлагаю идти вперёд с открытыми глазами, а не с завязанными» — то есть не принимать без критики готовых идей XVIII–XIX веков и первой половины XX-го.

Наконец, в области эстетической Солженицын считает, вслед за Гоголем, что долг писателя — не одно доставление приятного занятия уму и вкусу.

Перед лицом авангарда, футуризма, постмодернизма следует хранить культуру прошедших веков, не отвергая нового: «здоровый консерватизм, как в самом творчестве, так и в восприятии его, должен быть гибок, сохранять равную чуткость и к старому и к новому, и к уважаемой достойной традиции и к той свободе поиска, без которой не рождается будущее».

И в самом деле: проза Солженицына, признающего своими учителями таких новаторов, как Замятин, Набоков и Цветаева, покоробила немало русских читателей тем, что показалось лексическими и синтаксическими вольностями, — а было поиском первородного гения русского языка, очищенного от калек и чужих суффиксов.

Консерватизм и славянофильство

В какой мере очерченный так консерватизм Солженицына сродни славянофильству?

Авторы, которых Солженицын цитирует, особенно в «России в обвале», во многом принадлежат славянофильскому руслу: Иван и Константин Аксаковы, Тютчев, Гоголь, Достоевский, Данилевский.

Не есть ли солженицынский консерватизм просто другое имя славянофильства, которое польский исследователь Анджей Валицкий определил как «консервативную утопию»? Хотя сам Солженицын в японской поездке 1982 года и заявил, что влияния славянофильства не испытал, стоит спросить себя, как это сделал Жорж Нива в 1979 году: «Славянофил ли Солженицын?».

Славянофильство — не столько консервативная утопия, сколько утопия ретропроспективная: она строится на сравнительной (и в большой мере нафантазированной) истории России и Западной Европы и находит в идеализированном прошлом основания лучшего будущего.

Славянофилы противопоставляли Европе — индивидуалистической, рационалистической, безбожной, раздвоенной между сердцем и рассудком, рождённой из завоеваний — воображаемую Россию: мирную, общинную, смиренную, духовную, целостную.

Инаковость России они выводили из истории и религии. Инаковость эта становится мессианским козырем, образцом для Европы, если та хочет уйти от упадка.

При всём том славянофилы были реформистами и с властью не ладили: они участвовали в подготовке освобождения крестьян 1861 года и защищали свободу слова от бюрократии и цензуры.

Если у Солженицына и есть славянофильские черты, то созвучен он лишь первым славянофилам — Константину и Ивану Аксаковым, Ивану Киреевскому, Алексею Хомякову: впоследствии, и до наших дней, славянофильство будет вырождаться в ксенофобский национализм, чуждый Солженицыну, который протестовал против недобросовестного, бездумного обращения со словами «славянофил» и «неославянофил» у современных «плюралистов» (или релятивистов).

К изначальному славянофильству, вдохновлённому православием и немецким идеализмом, восходят — Жорж Нива даёт тому примеры из художественной прозы Солженицына — «тема „тупика цивилизации“ […], пренебрежение к юридически-государственным формам, идеализация „другой России“, крестьянской, России Матрёны»; далее — органическая философия истории, нация, основанная на религии, первенство этического начала над юридическим, патриотизм, не исключающий раскаяния (с примером Хомякова, исповедающего грех крепостничества), противопоставление народа и озападненной интеллигенции («образованного сословия»), отчётливо намеченное уже Константином Аксаковым, — и персоналистская идея нации: «Нации — это богатство человечества, это — обобщённые личности его» (Нобелевская лекция, 1970), что перекликается с Константином Аксаковым: «народность есть личность народа».

Константину Аксакову принадлежит и формула, которую Солженицын приводит в «России в обвале» как старорусскую: «Царю власть — народу мнение».

Для Аксакова народ добровольно чуждается соблазнов и опасностей власти, занятый единственно внутренней своей жизнью. Аксаков обличал и «иго, тяготеющее над словом письменным и устным»; его критика ни в чём не уступает либеральной — и не даёт отождествить славянофилов с «официальной народностью».

При этом Солженицын русского прошлого не мифологизирует, не идеализирует и не зовёт его реставрировать.

В «„Русском вопросе“ к концу XX века» он ведёт разбор внешней политики России, по беспощадности не уступающий герценовскому; он решительный противник панславизма, завоевания Средней Азии и Закавказья (Грузии, Армении) — и не разделяет славянофильской идеализации крестьянской общины: напротив, он почитатель Столыпина, старавшегося вырастить класс независимых крестьян, разрешив им выход из общины.

Впрочем, отсылки к консервативным и славянофильским мыслителям XIX века указывают не столько на источники, сколько на общность мировидения. Солженицын сказал Жоржу Нива, что выработал свои идеи «вне всякого знакомства с Леонтьевым. Я не читал ни строки Победоносцева. […] Никогда я не держал славянофилов в руках. Нигде нет наследования — одни совпадения».

Верно это лишь для советского периода: позднее ссылки на русских мыслителей у него многочисленны. Первооснова же солженицынского мировидения — личный опыт и прежде всего христианская вера, вскормленная Писанием и преданием.

Выросший в православии, Солженицын в юности застал гонения на веру, студентом прошёл через марксизм, в тюрьме — через агностицизм.

Именно опыт преисподних — фронта, тюрьмы и лагеря, ракового корпуса — и встречи с верующими (баптистами, староверами, православными) восстановили его веру в Бога, сошедшего в демонизированные глубины человеческого существования.

В «Как нам обустроить Россию?» Солженицын цитирует Иеремию: «Так говорит Господь: остановитесь на путях ваших и рассмотрите и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему» (Иер. 6:16).

Соответствует ли этот консерватизм со славянофильским оттенком, как уверяет «Единая Россия», официальной идеологии?

Сходства и различия с официальным консерватизмом

Необходимость сильной центральной власти, восстановление государства, армии, образования, антиглобализм, защита многополярного мира, обличение украинского национализма, нравственная критика Запада с защитой христианских ценностей — всё это в целом обще Солженицыну, «Единой России» и Русской православной церкви.

Но есть и важные различия между солженицынским видением истории и личности — и идеологией «Единой России». Для Солженицына, вопреки официальному дискурсу, нет преемственности между до- и послереволюционной историей: революция переломила хребет России.

У Солженицына — полное отвержение коммунистического опыта и советской империи; для Путина же падение СССР — «крупнейшая геополитическая катастрофа века» (послание Федеральному собранию, 25 апреля 2005 года), коммунистическая идеология весьма схожа с христианством, а мавзолей Ленина сравним с мощами святых.

В «России в обвале» рядом с «вертикалью власти» Солженицын выстраивает «земскую вертикаль» — многоступенчатое местное самоуправление, чтобы воля низов поднималась, уступами, до самого верха, — что никак не входит в приоритеты правительства, всё туже взнуздывающего институты гражданского общества, рождённые перестройкой.

Солженицын хочет полной свободы экономического и культурного дыхания для провинции — и отвергает само понятие правящей партии.

Наконец, раскаяние — людей, как и нации (тогда вернее сказать: покаяние), — на котором Солженицын так настаивает, с отказом винить в бедах России кого-либо, кроме самих русских и советских граждан («Мы в упадке нашем много-много виноваты сами», — говорит он в «России в обвале»), — понятие, чуждое господствующему дискурсу, как и призыв отступиться ото лжи.

По Путину, России нечего стыдиться своей истории: «чёрных» страниц в ней меньше, чем у некоторых других стран.

В беседе с Оливером Стоуном (16 июня 2017 года) Путин велит не забывать ужасов сталинизма — концлагерей и уничтожения миллионов соотечественников, — но и не демонизировать Сталина сверх меры, что есть «одна из форм атаки на Советский Союз и Россию»: Сталин — фигура сложная, продукт эпохи.

Путин сравнивает его с Кромвелем и Наполеоном и замечает, что даже такой антисоветчик, как Черчилль, был «гибок» в отношении Сталина.

Солженицын, напротив, отвергает образ Сталина-патриота: «только в злом фантазме можно назвать „русским националистом“ Сталина, уничтожившего 15 миллионов отборных крестьян, сломавшего хребет русскому крестьянству — то есть самой России — и положившего свыше 30 миллионов голов во Вторую мировую войну, не выбирая экономных методов ведения, не бережа народных жизней».

С итогом: укреплением деспотии.

Присвоение Солженицына, стало быть, узко и тенденциозно.

И всё же не худо, что Солженицын пользуется официальным признанием, — так замараны его память и творчество потоками клеветы, фальсификаций, дезинформации и фейков, которые не иссякали никогда, а теперь разносятся множеством националистических, неосталинистских и антисемитских сайтов и блогов (что само по себе доказывает: Солженицын — не из их числа).

Историю этих атак Солженицын изложил в статье октября 2003 года «Потёмщики света не ищут». Не отстаёт и Франция.

Будущий трибун «Непокорённой Франции» писал в своём блоге назавтра после смерти Солженицына: «Перед потоком благочестивых растроганных мыслей, который вызовет кончина этого вздорного сказителя официального антикоммунизма, надо оставаться каменным. […] Солженицын был нелепым пассеистским чучелом, напыщенным, женоненавистником, гомофобом, закосневшим (sic) в ханжеской ностальгии по великой России, феодальной и верующей».

Трудно уместить больше вздора в одной фразе — который читатели блога весело подхватили.

Либерализм Солженицына

Очертив консерватизм Солженицына и отделив его от консерватизма официального и националистического, можно с тем же успехом выставить рядом его либерализм — если понимать это слово в классическом политическом смысле, а не в нынешнем смысле дерегулирования экономики и не в том смысле радикализма, какой оно имело в России начала XX века и на котором, по Солженицыну, лежит вина за катастрофу 1917 года.

Либерализм — учение о разделении властей, о различении государства и гражданского общества, об ограничении власти её державными функциями: государство обеспечивает безопасность, равенство прав, собственность и, по принципу субсидиарности, передаёт власть на самый подходящий уровень — прежде всего естественным сообществам: деревне, семье, предприятию.

В статьях и интервью Солженицын ссылается на Монтескьё, Адама Смита, жирондистов, Бенжамена Констана, Токвиля, Фредерика Бастиа, Джона Стюарта Милля, Фридриха Хайека, Раймона Арона и других.

Представители русского либерализма — Сперанский, Карамзин до его консервативного поворота, Белинский, Борис Чичерин (1828–1904), упоминаемый в «Как нам обустроить Россию?», историк права, либеральный монархист, автор статьи 1862 года «Что такое охранительные начала?».

Он констатировал, что слово «консерватор» стало в России пугалом, — тогда как консерватизм может соединяться с либерализмом, а значит, и с реформами, если того требует польза страны:

«Горе народу, который исторгает из своей среды охранительные начала! […] История народов — не вода, которая течет непрерывно, потому что не имеет в себе твердых стихий, которые бы удерживали ее на месте. История есть развитие внутренних сил, углубление в себя, изложение тех начал, которые лежат в существе человеческого духа».

Первым томом основанной Солженицыным серии «Исследования новейшей русской истории» стала «История либерализма в России» В. В. Леонтовича (1979 год, ИМКА-Пресс).

Ей предпослано предисловие Солженицына, для которого книга эта трактует о понятиях, которые русскому обществу ещё только предстоит объяснить и усвоить.

«Либерализм, — пишет он, — жив, лишь пока он придерживается эволюционного преобразования уже существующих структур. Но как только он будет навязывать существующему — схемы извне, он всегда будет в этом перекрыт и побит социализмом».

И прибавляет, что «личная свобода никогда не может осуществляться без имущественной».

Однако он и вопрошает:

«Определяя метод либерализма как устранение всего, что грозит индивидуальной свободе, автор оставляет нас в неведении: должны ли существовать на этом пути духовные запреты?».

Право не может быть единственной нормой. И Солженицын сожалеет о враждебности автора к славянофилам.

Великая фигура русского либерализма, которую Солженицын возвращает из забвения и ставит в пример своему времени, — Столыпин, глава правительства с 1906 года до покушения в киевской опере 1 (14) сентября 1911 года.

Ему посвящена огромная глава «Августа Четырнадцатого» (глава 65', более восьмидесяти страниц мелким шрифтом).

Его портрет висел над письменным столом Солженицына в Вермонте.

Столыпин сумел вывести страну из хаоса революции 1905 года и преобразовывал её постепенно. В отличие от Петра Великого, он преображал Россию, не нанося ущерба жизненному основанию нашего государства — душе народа, его личности, его верованиям.

Есть в творчестве Солженицына и другие либералы, к которым автор явно расположен: в «Августе Четырнадцатого» — еврейский инженер Илья Исаакович Архангородский, либерал-постепеновец, и его коллега и друг, русский, Ободовский, тоже постепеновец (его прототип — инженер, расстрелянный в 1929 году).

В «Октябре Шестнадцатого» находим Д. Н. Шипова, либерала-эволюциониста, центриста, земского деятеля, — это тоже реальное лицо, он умер в тюрьме в 1920 году. Ему отведено важное место и в книге Леонтовича.

Подведём итог: этот экскурс в либерализм Солженицына показывает, что наклеить на него ярлык невозможно. Перед нами прежде всего большой писатель и борец, противостоявший тоталитаризму, лжи — и идеологическим уклонениям Запада.

Солженицын разом консерватор и либерал (Даниэль Махони определяет его как консерватора-либерала), консерватор-преобразователь, реформист-консерватор — и ни одна из наклеек не сидит на нём вполне. Он, впрочем, отвергал и само деление на правых и левых — ему в нём недоставало и глубины, и высоты.

Завершив кропотливый, объёмистый разбор статей и интервью Солженицына по 1987 год, израильский политолог Дора Штурман (1923–2012) заключила: «Солженицына сплошь и рядом изображают реакционером, ретроградом и шовинйстомксенофобом, в то время как перед нами религиозный моралист, либерал в классическом смысле этого слова и убежденный центрист в политике».

Этот вывод мы делаем своим.

Никита Елисеев в своей статье об "Августе Четырнадцатого" в подглавке "Александр Солженицын как "враг" русской литературы" замечает: "В книге «Бодался теленок с дубом», описывая сложнейший, опасный эпизод своей жизни, — Солженицын не Льва Толстого, не Достоевского, не Пушкина поминает, а... Джека Лондона: «... а я как Джек Лондон на пальмовой доске во время океанского прибоя, а вот это пройдет! А вот это слопают наши!»".

Интересное и точное наблюдение про писателей, сформировавших Солженицына.

Ниже - попытка собрать его круг чтения от детства до "шарашки".

1923–1928: раннее детство

М. Ю. Лермонтов, Полное собрание сочинений в двух томах под редакцией В. В. Чуйко (издание М. О. Вольфа).

«После разорения нашей семьи в революцию — в детстве у меня оказалось совсем мало своих книг. А читать — жадно хотелось. И то, что было у меня — я, ещё до школы, перечитывал и перечитывал по многу раз. […]

А вот, из близкой нам семьи, подарили мне огромный, тяжёлый вольфовский двухтомник Лермонтова, “Полное собрание”, да переплетённый в одну книгу, чуть поменьше Евангелия…»

Н. В. Гоголь, однотомник.

«А Гоголя — я не полюбил (и никогда потом), только над «Шинелью» плакал, это мои первые слёзы над книгой. Не веселили меня его «Вечера на хуторе», отталкивал «Вий», и «Тарас Бульба» — непомерен, чрезмерен, и от «Мёртвых душ» воспринимал я мрак и томление».

А.С. Пушкин, Сказки.

В. И. Даль, сборник пословиц.

«Подарила она [тетя Ира] мне сборник пословиц Даля — но я тогда ещё не оценил его, ухо моё было глухое, южное».

Джек Лондон, 48 книг — приложение к журналу «Всемирный следопыт».

«Джек Лондон огромно повлиял на меня, и вот чем: мужским духом, которого не хватало во всех видах моего воспитания (только неприятен был у него многочисленный бокс). Но в этом повторном и повторном чтении было и много бесплодности, зря потерянного лучшего времени, когда я готов был поглощать самое наисерьёзное?»

Ильф и Петров, 12 стульев.

Евангелие.

«Она [тетя Ира] приучила меня ежеутренне, после молитв, читать про себя одну-две главы Евангелия, и так — подряд, и много раз всё Евангелие снова и снова, — и я очень установился в этом, правда только на летние месяцы, но лет на несколько вперёд, ещё и в 1930 хорошо помню, как читал».

Л. Н. Толстой, Детство, Отрочество.

«Не понравился мне, и дальше я его не читал».

«Почти весь» Диккенс.

«Я каждое лето прочитывал его заново, почти всего, по своей повторительной манере».

Полное собрание Ибсена.

«И с ним же так, на полжизни он стал мне близким, хотя я сколького там не понимал».

Сборник немецкого фольклора, Нибелунги, Шиллер.

Луиза Олькотт.

Гарриет Бичер-Стоу, Хижина дяди Тома.

Жюль Верн.

Фенимор Купер.

Мариэтта Шагинян, Месс-Менд.

Даниель Дефо, Робинзон Крузо.

Марк Твен, Том Сойер.

________________________________

1928–1931: первые «большие» книги

Л. Н. Толстой, Война и мир.

«И — диапазон! — в 1929, в начале 3-го класса, я прочёл “Войну и мир” в сытинском издании, взятую у Федоровских (надумали они меня допустить для пробы), — и книга произвела на меня сотрясающее впечатление — форматом эпопеи, огромностью исторического охвата (частные линии — все куда менее были мне интересны, масонство Пьера скучно, а историософские рассуждения Толстого очень впивчиво читал).

Я чувствовал, что это — не просто чтение, со мной произошло что-то очень крупное — но что именно, я ещё не понимал».

В. В. Шульгин, Дни, 1920 год.

«Мама и другие многие книги читала, но не приходилось мне заимствовать у неё — а тут я остро потянулся и читал с большим возбуждением, проглотил, — вот это было чтение по мне! […]

И после этих двух маленьких книжечек (а я и их, по скудному своему обычаю, перечитывал несколько раз) я стал другим человеком, и в некотором отношении уже взрослым — политический яд навсегда вошёл в мою кровь».

Александр Дюма , Три мушкетера.

____________________________________________

1931–1936: школа

А. С. Пушкин, Вольность.

К. Ф. Рылеев, Войнаровский.

А. С. Грибоедов, Горе от ума.

А. Н. Островский, Доходное место, Бесприданница.

Фридрих Шиллер, Коварство и любовь.

Антон Чехов: водевили; Драма на охоте; Предложение.

Эдмон Ростан, Романтики, Сирано де Бержерак.

Лев Фридланд, За закрытой дверью, О страданиях любви.

«Мы читали их тайно, жадно, но я испытывал опустошение: если любовь — т а к а я, всё так низкофизиологично, и ничего больше, то и любить не хочется. Однако такого — не может быть!! (Соученик Женя Шаблинский смеялся надо мной: вот именно т а к, и ничего другого в любви нет.)».

Ф. М. Достоевский, Преступление и наказание.

«Я — не узнаю в нём своего автора: для меня Достоевский ещё слишком сбивчив, многословен, болезненен, чужд. (Мера моей советской испорченности и духовного недоразвития, но и моего абсолютного здоровья.)».

Стефан Цвейг.

Жорж Санд.

Бальзак, Флобер, Честертон, Пьер Лоти, Генри Райдер Хаггард, Клод Фаррер — случайное чтение отдельных произведений.

Статьи В. М. Фриче и П. С. Когана, статьи Литературной энциклопедии.

«И я — немало часов провожу над этой злосчастной энциклопедией, и протравляюсь её «классовостью», её злостной направленностью (далеко не всё умею почувствовать, но что-то чувствую), и вместе с тем восхищаюсь и подавляюсь страницами, отданными мировым роскошным литературным богатствам. Вот тут впервые я ощущаю биение литературы ранней послереволюционной эпохи, до которой я не дорос по возрасту, не дозрел по чувству, не готов по знаниям».

Гёте, Страдания молодого Вертера (в оригинале).

Максим Горький.

«Не наш автор, никогда не любили» (в 1942–1944 годах отношение резко изменилось).

Борис Лавренёв, Сорок первый, Разлом, Марина.

Валентин Катаев, Квадратура круга.

_______________________________

1936–1941: университет

Петер Розеггер, Два скрипача (в оригинале).

Теодор Драйзер, Американская трагедия.

«Мой смехотворный вывод, да наверно подсказанный и предисловием: «Не снести

Капиталу “Трагедию” / это смертный ему приговор» — до какой непредставимой степени я уже искалечен государственным воспитанием! »

Анатоль Франс, Боги жаждут.

«Великий Французский священный огонь / пытался забрызгать ты ядом <…> / я жажду, послав тебе гневный ответ, / стереть клевету с монтаньяров». И с таким настроением я берусь писать об Октябрьской революции! Что же это было бы?!»

А. М. Зайончковский, Мировая война. Маневренный период 1914–1915 годов на русском (европейском) театре.

«В 1936-м я прочитал много всего про генерала Самсонова. В Ростове можно было найти много материалов — например, рапорт Алексеева июля восемнадцатого года. Однако книги генерала Головина не было. Так или иначе, главы о Самсонове были написаны уже в 1936 году».

Николай Островский, Как закалялась сталь.

«Я и осовечен (и на том теряю мерки, вот серьёзно пытаюсь разгадать успех советского боевика «Как закалялась сталь»), я и провинциален, отстаю по художественному развитию от времени, у меня и провалы в образовании и даже в простейшем понимании, что же такое есть художественная литература».

Оноре де Бальзак, цикл Человеческая комедия.

«От Бальзака что во мне живо отзывается — это огромный формат “Человеческой комедии” и множество действующих лиц: это, чувствую, — моё. Бальзак действует на меня как острый литературный раздражитель».

Стендаль, Письма из Италии, О любви, Красное и чёрное.

«Лишь потягивают куда-то, а ничего мне не дают, или я не способен взять. (И не разберёт меня недоумение: почему все книги — непременно о любви, сколько можно! Неужели нельзя писать романы и не о любви?)».

Аббат Прево, История кавалера де Гриё и Манон Леско.

И. С. Тургенев, Вешние воды.

Олдос Хаксли, Контрапункт.

Куно Фишер; Гегель.

В. С. Сергеев, Очерки по истории Древнего Рима.

Н. И. Туркин, Драматургия кино.

«Я немало взял потом для себя из его учебника по киносценарному мастерству».

Древнерусская литература и русский фольклор.

Л. Н. Толстой, Война и мир — второе чтение.

Игорь Северянин и Константин Бальмонт.

«Лексиконами гигантскими / Подавили вы язык, / Ананасами шампанскими / Создавали стихошик».

Карл Маркс, О Фейербахе.

__________________________

1941–1945: война

Карл Маркс, Капитал; Фридрих Энгельс, Революция и контрреволюция в Германии.

«А в портфеле-то ехала заветная книга — энгельсовская “Революция и контрреволюция в Германии”, — и Нержин тянулся читать её в плане дальнейшей проработки основоположников марксизма, с целью уяснить глубину их философии истории. […] Глеб раскрывал эту книгу […] и пытался читать. Но никак ему не удавалось перевалить даже через пятую страницу…». ("Люби революцию").

В. И. Ленин, Развитие капитализма в России.

М. Е. Салтыков-Щедрин.

М. А. Шолохов, Тихий Дон.

«Шолохов — действительно хороший, очень милый русский писатель, этак на уровне Лескова».

История дипломатии.

К. А. Тимирязев, Основы учения Дарвина.

Бальзак, Сервантес, Мериме.

«[В Саранске] записываюсь в «Мордовскую республиканскую» библиотеку и день напролёт, без обеда, сижу в читальне, читаю, читаю — Бальзак, Сервантес, Драйзер, Мериме — все впопыхах и без внутренней проработки. «В читальне — перерождаюсь!» (записал)».

Драйзер, Гений.

Александр Крон, Глубокая разведка.

«Первые три действия так захватили меня, что хотел уже писать Крону приветственное письмо. Но на четвёртом он резко сорвался и показал, что при незаурядном таланте мыслитель он заурядный».

А. В. Луначарский — статьи о русской литературе.

Илья Эренбург, Падение Парижа.

Военная периодика.

«Им не победить России!» - горячо и гневно писал Эренбург. В эти месяцы его статьи клокотили Глеба, ещё более заражали страстью войны. «Россия теперь одета в телогрейку», «Россия теперь трясётся в теплушках», - знал, чем зацепить русское сердце! - «Перевести дыхание с дней на годы», «С испугом смотрит Гитлер за океан - дымятся трубы заводов». Это было захватывающе призывно, один Глеб только пропадал здесь втуне - настоль многое готовый и безпомощно никчемный». ("Люби революцию").

Борис Пастернак.

«Один очень симпатичный светлоусый лейтенант Доброхотов-Майков осторожно подтрунивает над моими стихами и даёт почитать Пастернака, о котором я никогда не слышал. Читаю — мне не нравится, что-то без надобности усложнённое».

Максим Горький, Жизнь Матвея Кожемякина, Городок Окуров, первые две книги Жизни Клима Самгина.

«Кажется, в Саранске я прочёл и две первые книги «Клима Самгина», и они произвели на меня впечатление сильное, «умное», и особенно как эпопея — жанр, к которому я готовлюсь».

А. Т. Твардовский, Василий Тёркин.

История гражданской войны, том I.

«Как у Гюго — испытываю вихри под черепом».

«Динамическое богатство ленинизма и Октябрьской революции жмут мне мозг. Если не окажется литературного таланта, равноценного замыслам, — перейду на истфак и свой вклад в ленинизм всё равно сделаю».

______________________________

1945–1947: Лубянка, Бутырки, первые «шарашки»

Пантелеймон Романов, Заколдованные деревни.

«Этот сборник впервые попал мне в руки в лубянской камере, в 1945, и дал мне сильный толчок чувств».

Дос Пассос, Манхэттэн.

Мережковский.

Замятин.

Горький.

Есенин.

Лесков.

Физические учебники; труды Макса Борна; Эйнштейн о теории относительности.

Виктор Некрасов, В окопах Сталинграда.

«Это пишет обыкновенный офицер-фронтовик, пишет изумительно искренно, правдиво. Из каждой строчки на меня лились и лились мои собственные фронтовые воспоминания, замечтался — и стало на редкость хорошо, и вместе очень больно... Повесть эта подкупает настоящей правдой войны и, как небо от земли, отличается ото всего, что до сих пор о войне написано.

Я читаю её с глубоким волнением — и потому, что она навалила на меня гору фронтовых воспоминаний, и потому, что по задачам своим она — родной брат “Шестого курса”...».

«Беллетристики в те месяцы не помню, библиотеки арестантской не было, но промелькнул журнал «Знамя» со «Сталинградом» Виктора Некрасова — и я был поражён необычной для советской литературы большой доле правдивой непринуждённости, вместе с тем и подхлёстнут, что — и я же что-то напишу, придёт мой час!».

В. И. Даль, Толковый словарь живого великорусского языка.

«Даль сводит меня с ума... Надо читать медленно и прожёвывать... Надо читать каждый день по страничке и метить цветными карандашами. Русскому языку надо учиться. Не знаем мы его никто, говорим на каком-то интеллигентном жаргоне».

___________________________

1947–1950: Марфинская «шарашка»

Л. Н. Толстой, Война и мир.

«и читал её (третий раз в жизни) с самым большим вниманием — ко всем особенностям как эпопеи, композиции, приёмам, языку. Замечания тут же писал на полях и, думаю, что многие уже зрелые. Я читал книгу соревновательно, прямо готовясь к своей большой эпопее».

Л. Н. Толстой, Анна Каренина.

«Я просто раздавлен тем ярким, глубоким, выпуклым ви́дением мира, которого я ни у кого не встречал кроме Толстого. Вот это мастерство! Нельзя оторваться от страницы, прочтёшь, кажется, медленно, а возвращаешься ещё и ещё».

Л. Н. Толстой, Воскресение.

Ф. М. Достоевский, Преступление и наказание.

«Никогда ещё Достоевский так не ошеломлял меня как на этот раз. Поражает его способность — не гонясь за космическими масштабами и людскими массами “Войны и мира”, взять ничтожно-ограниченный жизненный материал — жизнь нескольких человек в течение нескольких дней — и создать огромного значения и мощи книгу».

Блок.

Алексей К. Толстой.

Короленко.

Писарев.

Герцен.

Теодор Моммзен.

Ключевский.

Анатоль Франс, Восстание ангелов.

Константин Федин, Первые радости, Необыкновенное лето.

Кнут Гамсун, У врат царства.

Горький, Жизнь Клима Самгина.

Систематическая история философии.