Мишель Никё. Истоки и смысл солженицынского консерватизма (2018)
Известно — или неизвестно, ибо это не слишком афишируется, — что консерватизм есть официальная идеология российской партии власти, «Единой России», основанной в 2001 году, и что Солженицын был объявлен её духовным отцом.
Выбор консерватизма закрепил XI съезд партии в Петербурге 21 ноября 2009 года (при президенте Медведеве) — под именем «российского консерватизма».
Но ещё 14 августа 2008 года Андрей Исаев, тогда первый заместитель секретаря президиума генерального совета «Единой России», заявил: [Солженицын] «оставил консервативную идеологию, на которой стоит сегодня Россия и которая есть идеология нашей партии. Мы — партия консервативная в том смысле, в каком консерватором был Александр Исаевич».
Это грубое присвоение Солженицына, умершего всего за несколько дней до того (3 августа).
Убеждённый противник всякой идеологии, Солженицын никакой идеологии, хотя бы и консервативной, не сформулировал — и был враждебен самой партийной системе, которая, по его мысли, представляет лишь часть народа и разрушает целостность нации.
В мае 2011 года Ирина Яровая, член генерального совета «Единой России», вице-спикер Думы, известная как автор ограничительных законов об интернете, о манифестациях и о неправительственных организациях, заклеймённых «иностранными агентами», определила консерватизм через стабильность, традицию и развитие — и процитировала при этом Солженицына, по которому консерватизм есть стремление сохранять и отстаивать лучшие и разумные традиции, оправдавшие себя в многовековой жизни страны.
Цитата взята из интервью Солженицына Виталию Третьякову в «Московских новостях» от 28 апреля 2006 года.
Вот это место целиком, с продолжением:
«Я считаю консерватизмом — стремление сохранять и отстаивать лучшие, добрые и разумные традиции, оправдавшие себя в многовековом народном действовании. Консерватизм, дающий сейчас ростки в России, зародился и стал укрепляться скорее как естественный ответ на безоглядную распущенность. Он обнадёживает, но выглядит ещё как бы „пробным“, не разработанным по отношению к конкретной современности».
Это единственное определение консерватизма, какое находим у Солженицына, — сам он консерватором себя не называл.
Между тем во Франции Жан-Филипп Венсан в книге «Что такое консерватизм?» (Les Belles Lettres, 2016) отводит шесть страниц Солженицыну, «непонятому консерватору», — которого, вдобавок, тянут к себе и некоторые круги французских ультраправых.
И это перетягивание Солженицына, и осторожность его собственного определения побуждают разобраться: в чём его можно назвать консерватором? каковы истоки и смысл этого консерватизма — если перефразировать заглавие знаменитой книги Бердяева о русскости коммунизма, которую, по Солженицыну, никак нельзя выдавать за объективное историческое исследование.
Опираться будем главным образом на статьи и интервью Солженицына.
Русский консерватизм
Заметим для начала: самый термин «консерватизм» ввёз во французский словарь русский. Впервые (по данным «Сокровищницы французского языка») он появляется в эпилоге герценовской книги «О развитии революционных идей в России», написанной по-французски в 1851 году: «Консерватизм, не имеющий иной цели, кроме сохранения устаревшего stalus quo так же разрушителен, каки революция. Он уничтожает старый порядок не жарким огнем гнева, а на медленном огне маразма.»… — или застоя.
В России консерватизм родился как ответ сначала на крутые западные реформы Петра, затем на Французскую революцию.
Отец его — историк Николай Карамзин, после 1793 года перешедший от космополитизма к политическому консерватизму, автор «Записки о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях», поданной Александру I в 1811 году и напечатанной лишь в перестройку, в 1988-м.
Направленная против либеральных реформ Сперанского, она вмещает все темы консервативной мысли, к которой примкнёт Александр I после наполеоновского нашествия, а затем в особенности Николай I: критику слепого подражания Западу, защиту национальных традиций от западных новшеств, отказ от какого бы то ни было ограничения самодержавия конституцией, защиту крепостного права (крестьяне-де не «созрели» для свободы): «Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Пётр».
Каждое революционное движение, вне России или внутри неё, влечёт консервативное ужесточение.
Французская революция; путч декабристов 1825 года; польские восстания 1830-го и 1861–1864 годов; французская Июльская революция 1830-го; «весна народов» 1848-го; революционное («нигилистическое») брожение 1860-х, увенчавшееся в 1881 году убийством царя-освободителя (Александра II, отменившего в 1861-м крепостное право); Парижская коммуна; русские революции 1905 и 1917 годов; в наши дни — цветные революции в Грузии и на Украине: всё это будит страх заразы и желание отгородиться идеологической китайской стеной.
Ещё в 1820 году Михаил Магницкий, попечитель Казанского учебного округа, хотел оградить Россию от европейского яда безбожия и разврата.
В сущности, у истока русского консерватизма стоит сам Запад. Это он, вместе с немецким идеализмом (Гердер), побуждает юную, нетронутую Россию выковать себе мессианскую национальную идентичность (на основании более или менее мифологизированного прошлого) — такую, что устояла бы перед тлетворными влияниями Запада (рационализмом, атеизмом, радикализмом, политической неустойчивостью) и даже притязала бы возродить этот «гнилой Запад»: выражение, ввезённое из Франции в 1840-е годы, сделало в России блестящую карьеру.
Гниение, дряхление, разложение, упадок западного общества обличали французские легитимисты — раньше, чем славянофилы или русские социалисты вроде Герцена.
Точно так же консервативную реакцию вызывает каждая волна реформ: никоновские богослужебные реформы XVII века, породившие раскол староверов и русскую инквизицию, обличённую под этим именем Солженицыным; реформы Петра (Пётр «навязал сделать в двадцать лет то, что требовало двух столетий»); либеральные преобразования Александра II — отмена крепостного права и реформы 1860-х (среди них система местного самоуправления, земства, подхваченная и развитая Солженицыным в его проектах обустройства России); реформы Хрущёва с частичной десталинизацией; горбачёвская перестройка.
В XIX веке русский консерватизм существует в форме официальной — монархизма на трёх столпах «Православия, Самодержавия и Народности», по формуле (первоначально французской) министра народного просвещения Уварова, 1832 год.
Существует он и в формах оппозиционных, фрондирующих — либеральных (конституционный монархизм), славянофильских — или же реакционных, крайне правых: это течение входит в силу после покушения Каракозова 4 апреля 1866 года на Александра II (тогда-то русским соответствием «консерватизма» становится «охранительство», которое вернее переводить словом «реакция»).
В XX веке консерватизм многолик: реформистский или реакционный, он бывает политическим, культурным, социальным, нравственным, религиозным, экономическим.
В сегодняшней России консервативная национальная идея отвечает растерянности населения, травмированного реформами внаскок («шоковой терапией»), униженного утратой веса страны в мире, разочарованного вестернизацией, которая несла с собой много пены.
Консервативная реакция, стало быть, естественна — но она принимает и крайние формы, и власть пользуется ею для самосохранения: подавляет всё, что могло бы поколебать её устойчивость, и придаёт ей резкую антизападную окраску.
Консерватизм Солженицына
После этого беглого исторического введения — о консерватизме самого Солженицына. Он говорил не раз: он не политик и не идеолог, как бы ни было это неугодно руководству «Единой России».
Но у него есть видение человека и мира, и отдельные его черты можно отнести к консерватизму.
Прежде всего — неприятие революций, ломающих ход истории.
У Солженицына органическое понимание истории: она подобна дереву или реке, русла которой не выпрямить.
«Связь поколений, учреждений, традиций, обычаев — это и есть поток [реки]», — говорит Варсонофьев в «Августе Четырнадцатого» (гл. 42).
Быть противником революции не значит быть реакционером. Солженицын — сторонник постепенного развития, «постепеновец», по его собственному слову. Он далёк от отвержения демократии — он лишь предостерегает свою страну от резкого прыжка из тоталитаризма в парламентскую демократию: «Пожалуй, внезапное введение ее сейчас было бы лишь новым горевым повторением 1917 г.».
Потому и перестройка увидится ему повторением хаоса марта 1917-го.
Для перехода необходим авторитарный строй — в союзе с «демократией малых пространств», по образцу швейцарских кантонов и земств.
Вторая составляющая солженицынского консерватизма — критика Запада, точнее, цивилизации западного типа, к которой «и Россия давно избрала честь принадлежать» и которая ныне разлилась по всему миру.
Критика эта, хорошо известная, направлена не только — в своё время — на советизацию умов западной интеллигенции и на слабости Запада, но шире: на модерность, на гуманизм рационалистический, антропоцентрический, самозаконный, прометеевский, родившийся в Ренессансе и развернувшийся с эпохи Просвещения.
Солженицын отвергает, в частности, идею безграничного прогресса — и зовёт к самоограничению, опираясь на труды Общества Тейяра де Шардена и Римского клуба.
Солженицын — пророк отказа от роста. Бездушному, губящему планету прогрессу он противопоставляет самосовершенствование и внутреннее развитие России.
Патриотизм — обратная сторона критики Запада. Солженицын определяет его так: «А мы понимаем патриотизм как цельное и настойчивое чувство любви к своей нации со служением ей не угодливым, не поддержкою несправедливых её притязаний, а откровенным в оценке пороков, грехов и в раскаянии за них».
Определение очень близко к чаадаевскому — из «Апологии сумасшедшего» (написанной по-французски в 1837 году): «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонённой головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит её; я думаю, что время слепых влюблённостей прошло […]».
Так понятый патриотизм исключает национализм («я не „националист“, а патриот», — говорит Солженицын), национал-большевизм, лозунг «Россия для русских» и антисемитизм — «пристрастное и несправедливое отношение к еврейской нации в целом».
Он согласуется с космополитизмом (противоположным интернационализму), объединяющим — при взаимном уважении — все национальные культуры: культуры Античности и Библии, мусульманскую, индуистскую, китайскую, японскую, русскую — или культуры малых народов Заполярья и полинезийских островов.
И Солженицын подхватывает в этом интервью «Шпигелю» 1987 года достоевские понятия «всечеловека» и «всечеловечества».
В интервью японскому телевидению 5 октября 1982 года Солженицын радуется, что Япония не утратила национальных корней: «Я считаю, что перед нивелирующим потоком современного мира это одна защита каждому народу. Ибо современная мировая цивилизация, в жадной экономической экспансии не считаясь ни с чем индивидуальным, уничтожает нравственные ценности повсюду в мире. Меня иногда изображают противником Запада, — я не противник Запада, но я противник обезличивающей современности, да».
Здесь Солженицын сходится с Константином Леонтьевым (1831–1891), предтечей антиглобализма, критиком прогресса, социалистической уравниловки, мещанской посредственности, «нивелирующего космополитизма».
Речь, однако, не о возврате к прошлому.
На парижской пресс-конференции 10 апреля 1985 года, по случаю выхода «Телёнка» в издательстве «Сёй», Солженицын заявил: «Когда говорит господин Надо, что моя идея есть возврат к традиционным ценностям, я слово «возврат» отказываюсь принять.
Я никогда не предлагал куда-то возвращаться, я только предлагаю идти вперёд с открытыми глазами, а не с завязанными» — то есть не принимать без критики готовых идей XVIII–XIX веков и первой половины XX-го.
Наконец, в области эстетической Солженицын считает, вслед за Гоголем, что долг писателя — не одно доставление приятного занятия уму и вкусу.
Перед лицом авангарда, футуризма, постмодернизма следует хранить культуру прошедших веков, не отвергая нового: «здоровый консерватизм, как в самом творчестве, так и в восприятии его, должен быть гибок, сохранять равную чуткость и к старому и к новому, и к уважаемой достойной традиции и к той свободе поиска, без которой не рождается будущее».
И в самом деле: проза Солженицына, признающего своими учителями таких новаторов, как Замятин, Набоков и Цветаева, покоробила немало русских читателей тем, что показалось лексическими и синтаксическими вольностями, — а было поиском первородного гения русского языка, очищенного от калек и чужих суффиксов.
Консерватизм и славянофильство
В какой мере очерченный так консерватизм Солженицына сродни славянофильству?
Авторы, которых Солженицын цитирует, особенно в «России в обвале», во многом принадлежат славянофильскому руслу: Иван и Константин Аксаковы, Тютчев, Гоголь, Достоевский, Данилевский.
Не есть ли солженицынский консерватизм просто другое имя славянофильства, которое польский исследователь Анджей Валицкий определил как «консервативную утопию»? Хотя сам Солженицын в японской поездке 1982 года и заявил, что влияния славянофильства не испытал, стоит спросить себя, как это сделал Жорж Нива в 1979 году: «Славянофил ли Солженицын?».
Славянофильство — не столько консервативная утопия, сколько утопия ретропроспективная: она строится на сравнительной (и в большой мере нафантазированной) истории России и Западной Европы и находит в идеализированном прошлом основания лучшего будущего.
Славянофилы противопоставляли Европе — индивидуалистической, рационалистической, безбожной, раздвоенной между сердцем и рассудком, рождённой из завоеваний — воображаемую Россию: мирную, общинную, смиренную, духовную, целостную.
Инаковость России они выводили из истории и религии. Инаковость эта становится мессианским козырем, образцом для Европы, если та хочет уйти от упадка.
При всём том славянофилы были реформистами и с властью не ладили: они участвовали в подготовке освобождения крестьян 1861 года и защищали свободу слова от бюрократии и цензуры.
Если у Солженицына и есть славянофильские черты, то созвучен он лишь первым славянофилам — Константину и Ивану Аксаковым, Ивану Киреевскому, Алексею Хомякову: впоследствии, и до наших дней, славянофильство будет вырождаться в ксенофобский национализм, чуждый Солженицыну, который протестовал против недобросовестного, бездумного обращения со словами «славянофил» и «неославянофил» у современных «плюралистов» (или релятивистов).
К изначальному славянофильству, вдохновлённому православием и немецким идеализмом, восходят — Жорж Нива даёт тому примеры из художественной прозы Солженицына — «тема „тупика цивилизации“ […], пренебрежение к юридически-государственным формам, идеализация „другой России“, крестьянской, России Матрёны»; далее — органическая философия истории, нация, основанная на религии, первенство этического начала над юридическим, патриотизм, не исключающий раскаяния (с примером Хомякова, исповедающего грех крепостничества), противопоставление народа и озападненной интеллигенции («образованного сословия»), отчётливо намеченное уже Константином Аксаковым, — и персоналистская идея нации: «Нации — это богатство человечества, это — обобщённые личности его» (Нобелевская лекция, 1970), что перекликается с Константином Аксаковым: «народность есть личность народа».
Константину Аксакову принадлежит и формула, которую Солженицын приводит в «России в обвале» как старорусскую: «Царю власть — народу мнение».
Для Аксакова народ добровольно чуждается соблазнов и опасностей власти, занятый единственно внутренней своей жизнью. Аксаков обличал и «иго, тяготеющее над словом письменным и устным»; его критика ни в чём не уступает либеральной — и не даёт отождествить славянофилов с «официальной народностью».
При этом Солженицын русского прошлого не мифологизирует, не идеализирует и не зовёт его реставрировать.
В «„Русском вопросе“ к концу XX века» он ведёт разбор внешней политики России, по беспощадности не уступающий герценовскому; он решительный противник панславизма, завоевания Средней Азии и Закавказья (Грузии, Армении) — и не разделяет славянофильской идеализации крестьянской общины: напротив, он почитатель Столыпина, старавшегося вырастить класс независимых крестьян, разрешив им выход из общины.
Впрочем, отсылки к консервативным и славянофильским мыслителям XIX века указывают не столько на источники, сколько на общность мировидения. Солженицын сказал Жоржу Нива, что выработал свои идеи «вне всякого знакомства с Леонтьевым. Я не читал ни строки Победоносцева. […] Никогда я не держал славянофилов в руках. Нигде нет наследования — одни совпадения».
Верно это лишь для советского периода: позднее ссылки на русских мыслителей у него многочисленны. Первооснова же солженицынского мировидения — личный опыт и прежде всего христианская вера, вскормленная Писанием и преданием.
Выросший в православии, Солженицын в юности застал гонения на веру, студентом прошёл через марксизм, в тюрьме — через агностицизм.
Именно опыт преисподних — фронта, тюрьмы и лагеря, ракового корпуса — и встречи с верующими (баптистами, староверами, православными) восстановили его веру в Бога, сошедшего в демонизированные глубины человеческого существования.
В «Как нам обустроить Россию?» Солженицын цитирует Иеремию: «Так говорит Господь: остановитесь на путях ваших и рассмотрите и расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему» (Иер. 6:16).
Соответствует ли этот консерватизм со славянофильским оттенком, как уверяет «Единая Россия», официальной идеологии?
Сходства и различия с официальным консерватизмом
Необходимость сильной центральной власти, восстановление государства, армии, образования, антиглобализм, защита многополярного мира, обличение украинского национализма, нравственная критика Запада с защитой христианских ценностей — всё это в целом обще Солженицыну, «Единой России» и Русской православной церкви.
Но есть и важные различия между солженицынским видением истории и личности — и идеологией «Единой России». Для Солженицына, вопреки официальному дискурсу, нет преемственности между до- и послереволюционной историей: революция переломила хребет России.
У Солженицына — полное отвержение коммунистического опыта и советской империи; для Путина же падение СССР — «крупнейшая геополитическая катастрофа века» (послание Федеральному собранию, 25 апреля 2005 года), коммунистическая идеология весьма схожа с христианством, а мавзолей Ленина сравним с мощами святых.
В «России в обвале» рядом с «вертикалью власти» Солженицын выстраивает «земскую вертикаль» — многоступенчатое местное самоуправление, чтобы воля низов поднималась, уступами, до самого верха, — что никак не входит в приоритеты правительства, всё туже взнуздывающего институты гражданского общества, рождённые перестройкой.
Солженицын хочет полной свободы экономического и культурного дыхания для провинции — и отвергает само понятие правящей партии.
Наконец, раскаяние — людей, как и нации (тогда вернее сказать: покаяние), — на котором Солженицын так настаивает, с отказом винить в бедах России кого-либо, кроме самих русских и советских граждан («Мы в упадке нашем много-много виноваты сами», — говорит он в «России в обвале»), — понятие, чуждое господствующему дискурсу, как и призыв отступиться ото лжи.
По Путину, России нечего стыдиться своей истории: «чёрных» страниц в ней меньше, чем у некоторых других стран.
В беседе с Оливером Стоуном (16 июня 2017 года) Путин велит не забывать ужасов сталинизма — концлагерей и уничтожения миллионов соотечественников, — но и не демонизировать Сталина сверх меры, что есть «одна из форм атаки на Советский Союз и Россию»: Сталин — фигура сложная, продукт эпохи.
Путин сравнивает его с Кромвелем и Наполеоном и замечает, что даже такой антисоветчик, как Черчилль, был «гибок» в отношении Сталина.
Солженицын, напротив, отвергает образ Сталина-патриота: «только в злом фантазме можно назвать „русским националистом“ Сталина, уничтожившего 15 миллионов отборных крестьян, сломавшего хребет русскому крестьянству — то есть самой России — и положившего свыше 30 миллионов голов во Вторую мировую войну, не выбирая экономных методов ведения, не бережа народных жизней».
С итогом: укреплением деспотии.
Присвоение Солженицына, стало быть, узко и тенденциозно.
И всё же не худо, что Солженицын пользуется официальным признанием, — так замараны его память и творчество потоками клеветы, фальсификаций, дезинформации и фейков, которые не иссякали никогда, а теперь разносятся множеством националистических, неосталинистских и антисемитских сайтов и блогов (что само по себе доказывает: Солженицын — не из их числа).
Историю этих атак Солженицын изложил в статье октября 2003 года «Потёмщики света не ищут». Не отстаёт и Франция.
Будущий трибун «Непокорённой Франции» писал в своём блоге назавтра после смерти Солженицына: «Перед потоком благочестивых растроганных мыслей, который вызовет кончина этого вздорного сказителя официального антикоммунизма, надо оставаться каменным. […] Солженицын был нелепым пассеистским чучелом, напыщенным, женоненавистником, гомофобом, закосневшим (sic) в ханжеской ностальгии по великой России, феодальной и верующей».
Трудно уместить больше вздора в одной фразе — который читатели блога весело подхватили.
Либерализм Солженицына
Очертив консерватизм Солженицына и отделив его от консерватизма официального и националистического, можно с тем же успехом выставить рядом его либерализм — если понимать это слово в классическом политическом смысле, а не в нынешнем смысле дерегулирования экономики и не в том смысле радикализма, какой оно имело в России начала XX века и на котором, по Солженицыну, лежит вина за катастрофу 1917 года.
Либерализм — учение о разделении властей, о различении государства и гражданского общества, об ограничении власти её державными функциями: государство обеспечивает безопасность, равенство прав, собственность и, по принципу субсидиарности, передаёт власть на самый подходящий уровень — прежде всего естественным сообществам: деревне, семье, предприятию.
В статьях и интервью Солженицын ссылается на Монтескьё, Адама Смита, жирондистов, Бенжамена Констана, Токвиля, Фредерика Бастиа, Джона Стюарта Милля, Фридриха Хайека, Раймона Арона и других.
Представители русского либерализма — Сперанский, Карамзин до его консервативного поворота, Белинский, Борис Чичерин (1828–1904), упоминаемый в «Как нам обустроить Россию?», историк права, либеральный монархист, автор статьи 1862 года «Что такое охранительные начала?».
Он констатировал, что слово «консерватор» стало в России пугалом, — тогда как консерватизм может соединяться с либерализмом, а значит, и с реформами, если того требует польза страны:
«Горе народу, который исторгает из своей среды охранительные начала! […] История народов — не вода, которая течет непрерывно, потому что не имеет в себе твердых стихий, которые бы удерживали ее на месте. История есть развитие внутренних сил, углубление в себя, изложение тех начал, которые лежат в существе человеческого духа».
Первым томом основанной Солженицыным серии «Исследования новейшей русской истории» стала «История либерализма в России» В. В. Леонтовича (1979 год, ИМКА-Пресс).
Ей предпослано предисловие Солженицына, для которого книга эта трактует о понятиях, которые русскому обществу ещё только предстоит объяснить и усвоить.
«Либерализм, — пишет он, — жив, лишь пока он придерживается эволюционного преобразования уже существующих структур. Но как только он будет навязывать существующему — схемы извне, он всегда будет в этом перекрыт и побит социализмом».
И прибавляет, что «личная свобода никогда не может осуществляться без имущественной».
Однако он и вопрошает:
«Определяя метод либерализма как устранение всего, что грозит индивидуальной свободе, автор оставляет нас в неведении: должны ли существовать на этом пути духовные запреты?».
Право не может быть единственной нормой. И Солженицын сожалеет о враждебности автора к славянофилам.
Великая фигура русского либерализма, которую Солженицын возвращает из забвения и ставит в пример своему времени, — Столыпин, глава правительства с 1906 года до покушения в киевской опере 1 (14) сентября 1911 года.
Ему посвящена огромная глава «Августа Четырнадцатого» (глава 65', более восьмидесяти страниц мелким шрифтом).
Его портрет висел над письменным столом Солженицына в Вермонте.
Столыпин сумел вывести страну из хаоса революции 1905 года и преобразовывал её постепенно. В отличие от Петра Великого, он преображал Россию, не нанося ущерба жизненному основанию нашего государства — душе народа, его личности, его верованиям.
Есть в творчестве Солженицына и другие либералы, к которым автор явно расположен: в «Августе Четырнадцатого» — еврейский инженер Илья Исаакович Архангородский, либерал-постепеновец, и его коллега и друг, русский, Ободовский, тоже постепеновец (его прототип — инженер, расстрелянный в 1929 году).
В «Октябре Шестнадцатого» находим Д. Н. Шипова, либерала-эволюциониста, центриста, земского деятеля, — это тоже реальное лицо, он умер в тюрьме в 1920 году. Ему отведено важное место и в книге Леонтовича.
Подведём итог: этот экскурс в либерализм Солженицына показывает, что наклеить на него ярлык невозможно. Перед нами прежде всего большой писатель и борец, противостоявший тоталитаризму, лжи — и идеологическим уклонениям Запада.
Солженицын разом консерватор и либерал (Даниэль Махони определяет его как консерватора-либерала), консерватор-преобразователь, реформист-консерватор — и ни одна из наклеек не сидит на нём вполне. Он, впрочем, отвергал и само деление на правых и левых — ему в нём недоставало и глубины, и высоты.
Завершив кропотливый, объёмистый разбор статей и интервью Солженицына по 1987 год, израильский политолог Дора Штурман (1923–2012) заключила: «Солженицына сплошь и рядом изображают реакционером, ретроградом и шовинйстомксенофобом, в то время как перед нами религиозный моралист, либерал в классическом смысле этого слова и убежденный центрист в политике».
