КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
FBIS TRENDS
21 февраля 1974 года
СОЛЖЕНИЦЫН
МОСКВА И ЕЁ СОЮЗНИКИ НАЧАЛИ ПУБЛИЧНУЮ КАМПАНИЮ ПРОТИВ ВЫСЛАННОГО ПИСАТЕЛЯ
Стремясь нейтрализовать неблагоприятный эффект, вызванный высылкой Солженицына, Москва организовала тщательно скоординированную демонстрацию общественной поддержки официального решения. Советская медиакомпания против высланного писателя сопровождалась зловещими угрозами в адрес учёного-диссидента Сахарова и других внутренних критиков режима.
Коммунистические режимы Восточной Европы в большинстве своём поддержали советские действия; реакция варьировалась от восторженных похвал до минимального освещения события. Западноевропейские компартии отреагировали в привычной для себя манере, очевидно, главным образом из-за неловкости во внутриполитическом контексте: французы выразили осторожное неодобрение, итальянцы — несколько более резкое осуждение. В мониторинге не зафиксировано никаких упоминаний о высылке со стороны Пекина, Ханоя или Гаваны.
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ
Советская пропагандистская машина пришла в движение почти сразу же после того, как было опубликовано сообщение ТАСС от 13 февраля о лишении Солженицына гражданства и высылке его из СССР.
Сразу после публикации этого сообщения в «Правде» на следующий день во всех центральных газетах, а также на московском радио и телевидении начали появляться письма и заявления с осуждением Солженицына и одобрением официальных действий.
В основном стереотипные выражения «единодушной» поддержки со стороны представителей всех слоёв советской жизни также транслировались для зарубежной аудитории на множестве языков.
Помимо консервативных писателей, участвовавших в кампании писем, к ней присоединили свои имена и несколько умеренных — в частности Борис Полевой, Валентин Катаев и Степан Щипачёв.
Представляя Солженицына как закоренелого врага советской системы и известного противника международной разрядки, письма и заявления стремились создать впечатление подавляющей общественной поддержки официальных действий.
Выражения возмущения его «подрывными» и «клеветническими» произведениями сочетались с заявлениями о «единодушном» удовлетворении его «естественной и справедливой» участью.
Один автор в «Правде» предположил, что сами «иностранные реакционеры» вскоре пожалеют о присутствии Солженицына среди них, поскольку «мелодии его подрывной идеологической деятельности» уже не будут иметь той же привлекательности, какой они обладали, пока он был советским гражданином.
Безымянный обзор ТАСС о мировой реакции на высылку, переданный 16 февраля на многих иностранных языках и опубликованный на следующий день во всех центральных газетах, был составлен так, чтобы показать широкое зарубежное одобрение.
Согласно этому обзору, депортация Солженицына рассматривалась как «законный» акт советского государства не только коммунистическими газетами, но и некоммунистическими представителями общественного мнения.
В обзоре был сделан акцент на подборке некоммунистических высказываний, ставивших под сомнение как популярность Солженицына в Советском Союзе, так и его рассудительность в открытом вызове советской власти.
Стремясь придать советским действиям видимость законности, Московское радио 18 февраля передало интервью с заместителем Генерального прокурора Михаилом Маляровым.
Согласно сообщению, транслировавшемуся на Францию, а также на английском языке для Великобритании и Северной Америки, Маляров объяснил, что арест Солженицына был основан на положении Уголовного кодекса РСФСР, касающемся «оказания помощи иностранным государствам в проведении политики, враждебной СССР», а его высылка регулировалась нормой закона о советском гражданстве, касавшейся «действий, несовместимых с этим высоким званием».
Он даже намекнул, что подобные депортации не являются редкостью на Западе, особо назвав Францию.
Хотя основной удар кампании публичной брани пришёлся на Солженицына, учёный-диссидент Сахаров был поставлен рядом с ним в качестве объекта критики в англоязычном сообщении ТАСС из Москвы от 18 февраля. Согласно этому сообщению, два самых известных советских диссидента подверглись нападкам в статье историка Николая Яковлева в газете «Голос Родины».
Называя их «диссидентами первого класса», Яковлев, как сообщалось, утверждал, что их «лживые доводы» о «коварной природе» советской системы служат интересам иностранных врагов Советского Союза и противников разрядки.
Изображая Солженицына одинокой фигурой, полностью изолированной от советского общества, средства массовой информации в то же время плотно закрыли занавес вокруг различных проявлений обеспокоенности его судьбой внутри страны — со стороны Евтушенко, Сахарова и других, о которых сообщали западные СМИ.
Москва полностью замолчала письмо протеста поэта Евгения Евтушенко Брежневу и заявление, которое он распространял в Москве с объяснением своего поступка и которое было опубликовано на Западе.
Единственным внешним признаком официального недовольства Евтушенко стала отмена его запланированного выступления на Московском телевидении 16 февраля — изменение, зафиксированное в телевизионной программе «Правды» в тот же день.
ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА
Ортодоксальные восточноевропейские союзники Москвы, с разной степенью резкости, решительно поддержали советские действия против Солженицына. Высланный писатель был осуждён в доктринёрских выражениях как орудие антикоммунистических и антисоветских сил в Чехословакии, Восточной Германии и Венгрии, тогда как польские комментарии отличались некоторой сдержанностью.
Болгария, ранее резко критиковавшая Солженицына, и Румыния, прежде не упоминавшая его дело, пока лишь сообщили о заявлении ТАСС от 13 февраля о его высылке.
Югославия, которая относилась к полемике вокруг Солженицына с заметной осторожностью, не выступала с комментариями после того, как ТАНЮГ 13 февраля сообщил об обстоятельствах его ареста.
Албания не упоминала арест и высылку Солженицына после того, как ранее осудила его, среди прочего, как «уродливое порождение капиталистического вырождения в Советском Союзе».
Пражская «Rudé právo» 16 февраля поместила сообщение своего московского корреспондента, который с одобрением отметил «возмущение» советской общественности Солженицыным.
Сообщив, что советские газеты опубликовали письма советских граждан, одобряющих официальные действия, корреспондент предсказал, что Запад поднимет шум вокруг этого дела, чтобы скрыть тот факт, что советские органы поступили с высланным писателем «справедливо и гуманно».
Единственной среди восточноевропейских стран братиславская радиостанция 14 февраля сообщила об организационном осуждении Солженицына: в тот день в Праге с таким заявлением выступил Чехословацкий комитет союзов писателей.
Также 14 февраля Пражское радио передало комментарий редактора советского агентства «Новости» Королёва, который злорадствовал, что якобы существовавшие на Западе надежды на то, что Солженицын будет «распят» как фигура Христа, не оправдались, а его высылка превратила его в «холостой выстрел».
В тот же день Братиславское радио предположило, что ФРГ не захочет принять Солженицына в качестве постоянного жителя, поскольку это «дискредитировало бы Федеративную Республику перед Советским Союзом» в нынешнюю эпоху разрядки.
Внутреннее вещание Восточного Берлина 13 февраля саркастически прокомментировало, что высланный автор теперь свободен устраивать свою жизнь в стране, которая «должна подходить ему лучше», чем его родина, которую он оклеветал.
В комментарии утверждалось, что советские власти имели достаточные правовые основания для действий против Солженицына и что их отказ от более жёстких мер стал «досадой» для тех на Западе, кто хотел сделать из него мученика.
На следующий день в комментарии для внутреннего радио Раабе говорил о Солженицыне словами Маркса о людях, которые «немедленно превращаются в обыденные фигуры, как только положение требует от них совершать чудеса». В передаче категорически заявлялось, что «история Солженицына закончена».
Статья Харальда Хаузе в «Neues Deutschland» от 14 февраля также предсказывала, что дело Солженицына будет забыто, «как теперь забыта сенсация вокруг госпожи Аллилуевой».
Венгерская партийная ежедневная газета «Népszabadság» дождалась 19 февраля, чтобы опубликовать резкую редакционную статью, заметно контрастировавшую с обычной сдержанностью Будапешта в подобных вопросах.
В статье утверждалось, что высланный автор «всё искажает» и «пачкает даже самые прекрасные страницы и самые героические битвы истории».
В выражениях, близких к тем, что использовались в Праге и ГДР, газета заявляла, что антисоветский пузырь Солженицына лопнул, и теперь ему остаётся только работа на Радио Свобода и «симпатия» лидера западногерманской неонацистской партии Адольфа фон Таддена.
Уникально для восточноевропейских комментариев, «Népszabadság» признала, что сталинские объекты критики Солженицына были реальными, но затем заявила, что он «раздувает действительно существовавшие недостатки и ошибки — которые, к тому же, не он первым разоблачил, — до несоразмерных масштабов».
Статья в номере варшавской военной ежедневной газеты «Żołnierz Wolności» от 15 февраля решительно защищала советские действия против Солженицына.
Однако в несколько более сдержанных тонах, чем у других союзников Москвы, газета повторила стандартные тезисы о том, что надежды Запада на «мученичество» писателя теперь разочарованы, а сам он теперь всего лишь «ещё один белый эмигрант».
Также 15 февраля правительственная ежедневная газета «Życie Warszawy» опубликовала сокращённую версию комментария редактора агентства «Новости» Королёва, который Пражское радио передавало накануне. «Życie Warszawy» добавила к сообщению «Новостей» собственное замечание: Солженицын «теперь станет внутренним делом Запада».
ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЕ КОМПАРТИИ
Реакция западноевропейских коммунистических партий на высылку Солженицына варьировалась от осторожного неодобрения со стороны Французской компартии до более критических заявлений итальянской, испанской и британской компартий.
Внутриполитическая неловкость, которую это дело создало для двух крупнейших западноевропейских компартий, была заметна как в сдержанном освещении события французскими и итальянскими коммунистическими СМИ, так и в поведении этих партий на недавней брюссельской конференции коммунистических партий.
Брюссельская встреча избежала обсуждения дела Солженицына и советского диссидентства, а её призыв к интеллектуальной свободе был ограничен капиталистическими странами Западной Европы.
Отражая одновременно чувствительность к внутриполитическим требованиям и свою традиционную просоветскую ориентацию, Французская коммунистическая партия отреагировала на дело Солженицына, признав право автора на свободное выражение мнений, но одновременно подчеркнув антисоветский характер кампании, развёрнутой на Западе в его защиту.
Эти темы прозвучали в комментарии «L’Humanité» от 15 февраля, где сторонники Солженицына обвинялись в лицемерии: им ставилось в вину то, что они пренебрегают жертвами диктаторских режимов в Греции, Чили и Южном Вьетнаме.
В более раннем комментарии «L’Humanité» от 6 февраля, отмечая, что Москва осудила «события», критикуемые Солженицыным, ещё на XX съезде КПСС в 1956 году, газета обвиняла его в том, что он осуждает Советский Союз «от Ленина до Брежнева».
Орган Итальянской коммунистической партии «L’Unità» в кратком редакционном комментарии от 13 февраля по поводу сообщения об аресте Солженицына признал, что его «аргументы» мешают процессу разрядки, но возразил против использования «административных и судебных мер» при обращении с интеллектуальным инакомыслием.
Даже «неприемлемые» политические и идеологические взгляды, говорилось в редакционной статье, должны встречаться на «поле битвы идей».
На следующий день «L’Unità» без комментариев сообщила о высылке Солженицына, сопроводив это заявлением итальянских профсоюзов в поддержку интеллектуального инакомыслия как «неотъемлемой части свободы мысли», которая не должна становиться «объектом репрессий».
Испанская коммунистическая партия в комментарии Радио Независимая Испания от 14 февраля заявила, что, несмотря на использование дела Солженицына антисоветскими элементами, «мы не выступаем за официальную философию, цензуру или политический либо административный центр, который диктовал бы законы искусству или науке».
Лидер Британской коммунистической партии Голлан, в высказываниях, опубликованных лондонской «Morning Star» 14 февраля, повторил итальянскую позицию, призвав к «политической дискуссии», а не к административным процедурам в обращении с интеллектуальным инакомыслием.