Скоро уже год как органами госбезопасности изъяты мой роман «В круге первом» и ещё некоторые рукописи из моего архива. По этому поводу я обращался в ЦК в сентябре и в октябре прошлого года, однако тщетно ждал ответа или возврата рукописей.
Тогда же я писал в ЦК, что среди этих рукописей есть такие, которые написаны 18-15 лет назад, ещё в лагере, носят на себе невольную печать тамошней среды и тогдашних настроений и что сегодня я так же мало отвечаю за них, как и многие литераторы не захотели бы сейчас повторить иных речей, статей, стихов и пьес, напечатанных до XX съезда.
Однако за истекшие месяцы неизвестная мне инстанция предприняла какое-то противоестественное «издание» моих вещей: ещё при жизни автора, без его ведома и против его воли!
Мало того, «изданы» и распространяются закрытым способом не все отнятые у меня рукописи, а именно те, которые по замыслу издателей могут меня опорочить: либо ранние, мною самим отвергнутые редакции, как например «Республика труда», хотя окончательную редакцию пьесы я сдал в 1962 г. в театр «Современник», и это известно; либо столь ранние, давние вещи, от которых я сам уже давно отказался.
В первую очередь это относится к пьесе «Пир победителей», написанной в 1948-49 годах в заключении, вынужденно без бумаги и карандаша, на память - и потому в стихах (как после освобождения из лагеря я никогда больше не писал).
Это были те годы, когда представлялось безнадёжным наше освобождение, «стандарт» сроков был повышен с 10 лет до 25, когда отбывшие срок сажались повторно, все мы казались обречёнными на смерть, - а вне лагеря никто не выступал против репрессий, никто не отмежёвывался от них, и можно было так понять, что они одобряются единодушно.
Бытие определяет сознание, было бы ненаучно требовать и ожидать иного. Так и в этой моей лагерной пьесе всё невольно приобрело окраску тех резких настроений и тех крайних суждении, которые тогда - не следует теперь этого отрицать - были свойственны в лагерях многим и многим - обречённым на смерть измором и забытым обществом.
С тех пор были XX и XXII съезды. С тех пор партия отмежевалась от сталинских преступлений.
Настроения пьесы «Пир победителей» мне самому давно уже кажутся несправедливыми, а так как и сама пьеса - ранняя и художественно слабая, да ещё в стихах, которыми я не владею, - то я никогда не предназначал её ни для печати, ни для обсуждения.
И вот эту-то пьесу неизвестные мне «издатели» выдают едва ли не за мою последнюю и самую свежую работу, а взгляды её автора - за мои нынешние взгляды! (Наоборот, многое из того же отобранного архива не попало в «издание» по той же именно причине, что не давало надежды меня опорочить).
Этот приём я не могу назвать иначе, как сознательной клеветой.
Так же закрыто издан и закрыто распространяется мой роман «В круге первом». За этот роман я и сегодня несу всю ответственность, я предназначал его для печати и хочу видеть в печати.
Но его прячут даже от писательской общественности, дают тайно читать лишь лицам, занимающим видное положение в творческих союзах, а они то с трибуны, то в кулуарах загадочными угрожающими фразами пугают других, не читавших роман и не могущих иметь суждение.
Всё это носит характер начинающейся травли.
Впрочем, это не первая клевета против меня и не ограничивается литературой. Ещё с трибуны Комитета по Ленинским премиям я был объявлен уголовником.
После опровержения этой клеветы документами Верховного Суда СССР, клеветники, используя даже официальные каналы агитации в системе ВЛКСМ, в разных областях страны объявили меня, всю войну провоевавшего в составе одной части, офицера, награждённого боевыми орденами, - то изменником родины, то полицаем, то чуть ли не гестаповцем (об этом я уже писал подробно в Правление ССП РСФСР, в газету «Правда» и в «Литературную газету» - безрезультатно).
Всё это продолжает и углубляет ту постоянную линию притеснения и запрета, которую я испытываю на себе почти с первых месяцев моего появления в литературе:
- ни одно издательство не издало отдельной книгой моих рассказов, напечатанных в журнале, хотя это является почти механическим правилом для всех советских авторов (а в Чехословакии, например, эти же рассказы изданы трижды);
- одна моя пьеса («Олень и шалашовка») не может быть поставлена театром уже более трёх лет, другая («Свеча на ветру») хотя и понравилась в нескольких театрах - не могла быть поставлена;
- газета «Известия» уже набрала мой рассказ «Захар-Калита», затем отвергла его - очевидно только лишь из-за имени автора;
- сейчас мною написана повесть «Раковый корпус», плод работы трёх лет; сперва принятая журналом «Новый мир», она через месяц им отвергнута.
Еженедельники («Литературная Россия», «Радио и телевидение») не рискнули напечатать даже главу оттуда;
- три года мне упорно отказывали в улучшении квартирных условий в Рязани.
Когда же в конце 1965 г. я, вынуждаемый потребностями библиотечной и редакционной работы, медицинского (онкологического) наблюдения, попросил квартиру в Москве - мне с большой поспешностью дали квартиру в Рязани.
Как можно понять это иначе, как не запрет жизни в Москве?
Я знаю, что произведения мои кажутся иным слишком острыми, обнажающими то неприятное в нашей истории и современной жизни, о чём в литературе почему-то хотят умолчать.
Но если писателю не дано выразить боль и тревогу, если писатель не может быть для своего общества кибернетической «обратной связью», то такой писатель не нужен, а литературу заменит косметика.
Только вовремя указанная и названная болезнь может быть излечена, а загнанная внутрь - разъедает.
Были писатели, 20-х годов, которые предупреждали и о культе личности и об особых свойствах Сталина - однако, их уничтожили вместо того, чтобы прислушаться. По русской пословице: не тот доброхот, у кого на устах мёд.
Я прошу Вас принять меры, чтобы прекратить незаконное тайное издание и распространение моих давних лагерных произведений, изданное же -
уничтожить.
Я прошу Вас снять преграды с печатания моей повести «Раковый корпус», книги моих рассказов, с постановки моих пьес.
Я прошу, чтобы роман «В круге первом» был мне возвращён, и я мог бы отдать его открытой профессиональной критике.