Против духа времени? Солженицын и «Архипелаг ГУЛАГ» в шведской дискуссии 1970-х годов

Из сборника: «1973: встреча с духом времени» (1973: En träff med tidsandan). Нордик Академик Пресс, 2008. Авторы: Мари Кронквист, Лина Стурфельт, Мартин Виклунд (ред.).

Какая мука живому, привыкшему думать обществу с какого-то декретного дня утерять право выражать себя печатно и публично, а год от году замкнуть уста и в дружеском разговоре и даже под семейной кровлей.

Александр Солженицын. «На возврате дыхания и сознания»¹

Одним из важнейших событий 1973 года стал выход первой части «Архипелага ГУЛАГа» Александра Исаевича Солженицына с подзаголовком «Тюремная промышленность».

Само понятие ГУЛАГ не было тогда совсем неизвестным, однако именно этот труд сделал советскую аббревиатуру — Главное управление лагерей — известной широкой публике.

Благодаря Солженицыну слово «ГУЛАГ» наполнилось новым смыслом и превратилось в главный символ той внутренней войны, которую первые советские вожди — Ленин и Сталин — вели посредством массовых расстрелов, политических процессов, концентрационных лагерей, тюрем и принудительных депортаций против огромных слоёв собственного населения: с момента взятия власти большевиками в 1917 году и до смерти Сталина в 1953-м. ГУЛАГ стал советско-коммунистическим аналогом Освенцима — главным символом Холокоста.

Значение книги Солженицына состояло не в том, что она отвечала духу времени, господствовавшему в начале 1970-х.

Она ему не отвечала — по крайней мере, если понимать «дух времени» как преобладающий интеллектуальный, культурный и политический климат эпохи.

Это понятие скорее приложимо к тому времени, когда книга писалась, — к десятилетию с 1958 по 1968 год. В Советском Союзе — особенно в первой его половине — шла культурная либерализация, вошедшая в историю как «оттепель».

В феврале 1956 года первый секретарь Никита Хрущёв выступил перед двадцатым партийным съездом с докладом о сталинском терроре против партийного и государственного руководства.

Но больше, чем кто-либо другой, для публичного признания этой истории сделал сам Солженицын.

В 1962 году в Советском Союзе был опубликован его рассказ «Один день Ивана Денисовича» — описание единственного дня из жизни лагерного узника Ивана Шухова. Это тонкое произведение, впервые напечатанное в «Новом мире» благодаря личному вмешательству Хрущёва, принесло автору мировую известность и сыграло решающую роль в присуждении ему Нобелевской премии по литературе в 1970 году.

В брежневском Советском Союзе, напротив, тема ленинско-сталинского террора находилась в публичных дискуссиях, образовании и науке под полнейшим запретом. Доносить такие сведения до граждан считалось угрозой политической стабильности.

Поэтому произведения Солженицына не могли быть изданы на родине: их сняли на микрофильм, тайно вывезли из страны и выпустили на русском языке в Париже 28 декабря 1973 года.

В СССР книга оставалась доступной — вплоть до горбачёвской гласности — лишь в подпольном самиздате. Советская реакция на зарубежную публикацию оказалась жёсткой и непримиримой.

«Правда» открыла кампанию против автора статьёй «Путь предательства», «Литературная газета» назвала Солженицына «литературным власовцем» — по имени генерала Власова, который после катастрофических поражений начала войны перешёл на сторону немцев и обратил оружие против Красной армии.²

В Советском Союзе Власов считался предателем и квислингом. В 1970 году Солженицын не решился ехать в Стокгольм за Нобелевской премией, опасаясь не получить разрешения на возвращение. Опасения были обоснованны. 13 февраля 1974 года его выслали из СССР, лишили советского гражданства — и он не возвращался на родину ещё двадцать лет, пока не исчез сам Советский Союз.

На Западе в начале 1970-х годов господствовали сильные левые настроения. Брежневский Советский Союз уже не был лучшим воплощением коммунистической утопии, однако открыто говорить об истории советского террора по-прежнему считалось дурным тоном.

Информация о первом коммунистическом государстве — самом долгоживущем и самом влиятельном — бросила бы тень на весь коммунистический проект. Как и в Советском Союзе, на Западе царило отчасти идеологически обусловленное молчание о советском терроре — хотя и не такое тотальное, как на Востоке.

Помимо самого Солженицына — не только «Ивана Денисовича», но и «В круге первом» с «Раковым корпусом» 1968 года, — распространению знаний о терроре, его институтах и механизмах способствовал «Большой террор» британского историка Роберта Конквеста, вышедший в том же году и на международном рынке, и по-шведски.

«Архипелаг ГУЛАГ» тоже был очень быстро переведён на шведский язык Хансом Бьёркегреном, который незадолго до того выпустил биографию Солженицына,³ и поступил в продажу в Швеции в издательстве «Вальстрём и Видстранд» 8 февраля 1974 года.

Цель настоящей статьи — проанализировать, как Солженицын и его книги воспринимались и оценивались в шведской прессе в начале 1970-х: с присуждения Нобелевской премии в 1970 году до выхода «Архипелага» в 1974-м.

В известной мере мы пытаемся уловить дух эпохи через анализ этой публичной дискуссии.

Ким Саломон в книге «Рассказ о пятидесятых» пишет, что «десятилетие используется как срез прошлого, позволяющий увидеть, как формируются идеология и политика».⁴

Точно так же, анализируя реакции на Нобелевскую премию Солженицына и на «Архипелаг ГУЛАГ», мы пытаемся понять, как складывалась шведская идеология на протяжении 1970-х годов.

«Дело Солженицына» показало, как известные шведские интеллектуалы и ежедневные газеты занимали и отстаивали определённые позиции. Отношение к романам Солженицына определялось не только литературными и историческими, но и идеологическими соображениями. Авторитетная версия истории о Солженицыне и Швеции была версией, формировавшей общественное мнение.

Называть её шведской можно именно потому, что её создавали авторитеты — а не потому, что её можно было бы установить с помощью социологических опросов.

Мы сопоставляем эту шведскую версию с советской исторической действительностью, о которой Солженицын в действительности рассказывал.

Дух времени — по крайней мере, в нашем определении — понятие подтверждающее: оно соглашается, сглаживает, принимает и оправдывает историю.

Он объемлет всё, всё релятивизирует, всё оправдывает — и мудрые позиции эпохи, и самые нелепые. «Какие безумные идеи они исповедовали, — говорим мы, — но ведь такой был дух времени!»

Такой дух, как мы уже заметили, не в состоянии воздать должное Солженицыну и его книге — и он не может удовлетворить историков с аналитическими амбициями.

Чтобы понять хоть что-то из взрывной силы «Архипелага ГУЛАГа», необходимо при анализе духа эпохи расширить временной горизонт назад — к опыту и памяти, запечатлённым в книге, которые в более позднее время пробуждают сильные чувства возмущения, горечи и скорби. Перспективе, обращённой вперёд — к нашему времени, к «результатам» книги, — мы в данной статье в основном не уделяем внимания.

Писатель не в лад с духом времени

Александр Солженицын родился в 1918 году — когда его назвали нобелевским лауреатом, ему было лишь 52 года. Однако к тому времени он уже успел — в стране с бурной историей революций, войн и террора — накопить огромный опыт, который стремился передать читателям.

В самом конце войны Солженицын был арестован за пренебрежительные высказывания о Сталине в частном письме к школьному другу: письмо попало в руки цензуры.

Восемь лет исправительно-трудовых лагерей. В конце 1940-х, в связи с общим ужесточением репрессий, этот срок заменили вечной ссылкой — Солженицын начал её отбывать в лагере на юге Казахстана. В год десталинизации, в 1956-м, его освободили и реабилитировали.

Он вернулся к обычной жизни: днём преподавал в школе, по ночам писал.

Опираясь на начавшуюся либерализацию, он в начале 1960-х смог издать своего «Ивана Денисовича» — единственную из своих рукописей, увидевшую свет в Советском Союзе вплоть до его последних дней.

В западных издательствах он тем временем выпустил целый ряд произведений, которые — как и дебютная повесть — восходили к многолетнему лагерному опыту: к болезням, лишениям и террору, но и к человечности, и к теплоте, связывавшей заключённых.

Когда в Швеции стало известно о Нобелевской премии, представление о Солженицыне уже сложилось: писатель реалистической школы, дающий неприукрашенный и потому правдивый образ советской жизни.

Коммунистические убеждения он оставил позади, в лагерях.

Это не означало, что он превратился в сторонника западной либеральной демократии.

Напротив, он всё отчётливее выступал как приверженец славянофильского русского национализма с религиозной окраской — основанного на идеализации таких «истинно русских» ценностей, как православная духовность и нравственность, согласие между вождями и ведомыми.

По убеждению Солженицына, эти ценности котировались невысоко ни на Западе, ни в Советском Союзе.

Критическое отношение к Западу отчётливо прозвучало в его Нобелевской лекции — по существу, в полемике с тем «мюнхенским духом», который, по словам Солженицына, охватывает внешне процветающее общество, когда жажда благополучия становится единственным смыслом существования.⁵

Журналист Стиг Фредриксон, бывший в те бурные годы — от премии до высылки — «курьером Александра», отмечает, что именно эта критика политики умиротворения и материализма мешала воспринимать Солженицына на Западе с полной серьёзностью.⁶

Если он не был ни коммунистом, ни западником — то есть сторонником либеральной демократии, — где ему было место на идеологической карте? Для большинства западных наблюдателей славянофильские ценности принадлежали к чужому и малопонятному миру.

В тогдашнем Советском Союзе позиция была куда более однозначной. Ни зарубежные публикации, ни исторические разоблачения, ни идеологические взгляды Солженицына не пользовались сочувствием — ни у неосталинистов, пришедших к власти после Хрущёва, ни у коллег-писателей.

В советской культурной памяти была ещё свежа судьба Бориса Пастернака: он получил Нобелевскую премию в 1958 году за «Доктора Живаго», так и не изданного в СССР, и был вынужден от неё отказаться. Следующему советскому лауреату — Михаилу Шолохову, отмеченному в 1965-м за «Тихий Дон», — так поступать не пришлось.

Шолохов был признанным писателем и убеждённым лоялистом: он мог получить награду из рук шведского короля в Стокгольме и повсеместно воспринимался как образцовый представитель официального Советского Союза. Он же был одним из самых жёстких противников Солженицына.

Осенью 1969 года, незадолго до исключения того из Союза писателей, Шолохов заявил: «У нас на беду еще не вывелись в наших рядах колорадские жучки из тех, которые едят советский хлеб, а служить хотят западным буржуазным хозяевам, куда тайком и переправляют свои произведения».⁷

Это был язык, ничуть не уступавший террористическому языку 1930-х — тот самый, с которым перекликается анализ Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГе».

Задолго до того, как Зигмунт Бауман исследовал тот же лингвистический механизм в своей книге о современности геноцида,⁸ Солженицын показал, как исполнители советского террора систематически прибегали к языковым поляризациям вокруг грязи и чистоты, болезни и здоровья — чтобы заклеймить своих жертв, превратить их в нелюдей. Обнаружив гнездо вредителей — надо приступать к санации.

Солженицын показывает, что гитлеровские описания евреев — как вирусов, бацилл и насекомых — находили свои параллели в ленинском призыве «очистить землю российскую от всяких вредных насекомых»,⁹ в лагерном языке сталинской эпохи и, как мы убедились, в том, каким языком нобелевский лауреат по литературе описывал идеологически неугодного собрата.

Здесь же кроется значительная часть взрывной силы «Архипелага».

В хрущёвское время считалось допустимым критиковать Сталина — точнее, того Сталина 1930-х, который учинил большой террор против коллег по партийному и государственному руководству.

Но любой намёк на то, что Ленин имел хоть какое-то отношение к сталинскому обществу террора, был совершенно неприемлем — тем более прямое указание на ленинские корни сталинистского языка и мышления.

Столь же запретными были и параллели Солженицына между нацизмом и советским коммунизмом.

Когда он пишет, что Нюрнбергский процесс был образцовым, поскольку «убил саму идею зла, но очень немногих из заражённых ею», — он говорит между строк: во-первых, аналогичной правовой ответственности советские террористы не понесли; во-вторых, советский коммунизм поступил с точностью до наоборот: уничтожил многих «заражённых», но не саму идею.

И тут же он прямо утверждает, что осмысление нацистских преступлений было делом отнюдь не Сталина: тот «предпочёл бы, чтоб толковали поменьше, а расстреливали побольше».¹⁰

Новым и опасным был и сам подход Солженицына — его проникновение под поверхность гулаговской системы. В конкретных историях, основанных на документах, устных показаниях и свидетельствах очевидцев, он показал, что советский террор был несравнимо шире, чем показательные московские процессы 1936–1938 годов над политическими противниками Сталина.

Террор был слепым и всепроникающим — он добирался до глубин того, что Солженицын называл «нашей канализационной системой», и пронизывал повседневную жизнь, язык, само мышление людей.

Он показал, что ГУЛАГ был не случайным эксцессом советской истории, а её несущим хребтом.

Шведская дискуссия

Решение Шведской академии, объявленное в октябре 1970 года, было прокомментировано видными шведскими писателями и в передовицах ежедневных газет.

Поскольку Солженицын не решался ехать в Швецию и лично получить премию в Стокгольме, — а осенью 1971 года из книги норвежского журналиста Пера Эгиля Хэгге «Солженицын не может приехать»¹¹ выяснилось, что шведский МИД не предоставил посольство в Москве для церемонии вручения, — это тоже вызвало комментарии.

Наконец, весной 1972 года постоянный секретарь Академии Карл Рагнар Гиров не получил советской визы, когда собирался выехать в Москву, чтобы вручить диплом на частной квартире в обход официальных каналов.

Представляя лауреата, Гиров назвал Солженицына «сыном русской революции, революции Ленина» и добавил, что эта революция составляет «существенную часть его наследия и характера».¹²

Критик и историк идей Свен-Эрик Лидман из «Сюдсвенска Дагбладет» констатировал, что «советские надругательства над Солженицыным» будут использованы в идеологической борьбе в Швеции.

Он вступил в полемику с трактовками Солженицына у литературоведа Мартина Нага и слависта Ларса Эрика Блумквиста.

Когда Наг в своей книге «Советская литература 1917–1965»¹³ поставил «Один день Ивана Денисовича» в один ряд с «Записками из Мёртвого дома» Достоевского, Лидман счёл это таким же абсурдом, как сравнивать «Ад» Данте с «Путешествием к центру Земли» Жюля Верна — мол, оба произведения о подземном мире.

Этим дешёвым параллелизмом Лидман хотел показать, что жизнь в Советском Союзе нельзя ставить на один уровень с жизнью в царской России.

Тем самым Солженицын превращался в «реакционера».

Столь же предосудительной, по Лидману, была и обратная характеристика у Блумквиста в «Русской литературе после Сталина»¹⁴ — где Солженицын назывался «либеральным, западным, буржуазным».

Правильное же толкование, по убеждению Лидмана, состояло в том, что Солженицын критиковал советское общество привилегий, советское классовое общество: он показывал, как был предан благородный ленинский идеал равенства.¹⁵

Когда выяснилось, что Солженицын в Стокгольм не приедет, Лидман саркастически написал: «Наплевать, либерал он, марксист или реакционер. Продажная стоимость [на Западе] с Нобелевской премией огромно выросла».¹⁶

Писатель Пер Улов Энквист был представлен в «Свенска Дагбладет» как человек, выступавший в защиту Солженицына. Энквист и впрямь сказал, что его личный фаворит получил Нобелевскую премию за творчество, сосредоточенное на «положении в государстве, где социалистическое развитие уже перешло в бюрократическое окостенение». Ключевое слово — «уже».

Оно относило это превращение к тому, что произошло лишь спустя пятьдесят лет после революции 1917 года, — стало быть, прежде всё шло мягко и правильно.¹⁷

В «Гётеборгс Хандельс- ох Шёфартстиднинг» критик Карл Эрик Лагерлёф написал, что нельзя не сочувствовать «жесту протеста против несвободы в Советском Союзе, каким является эта премия». Но одновременно предостерёг: чтение Солженицына может «застлать глаза перед опасностью в нашей системе».

Зло становится экзотикой, — написал он, — давая понять, что премия советскому критику может выполнять функцию идеологического манёвра отвлечения: увести внимание от неурядиц в шведском обществе.¹⁸

Тактика Лагерлёфа — релятивизировать советскую историю несвободы и террора, уравнивая её с общественными проблемами в других странах, — была, как мы ещё убедимся, весьма распространённой.

В «Афтонбладет» два социалистических интеллектуала высказали противоречивые суждения о творчестве Солженицына.

Главный редактор Гуннар Фредрикссон полагал, что Солженицын «разумеется» является «коммунистом, любящим свою родину», и что он, по всей видимости, сам открещивается от тех на Западе, кто называет себя его «друзьями»: от полуфашистских кружков, Радио Свобода — американского вещания на Восточную Европу — и ЦРУ.

Тем не менее, невзирая на риск попасть в такую компанию, Фредрикссон поддержал решение Академии.¹⁹

Поэт Карл Веннберг в той же газете утверждал, что Солженицына нельзя охарактеризовать ни как советского, ни как «благородного коммуниста»: он «докоммунистический» и «долиберальный» писатель.

Любопытно, что Веннберг при этом не считал его советским изменником родины: «самое большее, чему он изменяет, — это коммунизму, этому уже наполовину провалившемуся эпизоду в истории великого народа».²⁰

Заметим, что Веннберг, как и Энквист, употреблял наречие «уже» и акцентировал слово «эпизод».

Смысл остаётся туманным, поскольку Солженицын критиковал именно существующую советскую систему — а не некий «уже» миновавший «эпизод».

Историк Нурдал Окерман, в отличие от упомянутых авторитетов, сегодня почти забыт, однако около 1970 года он был одним из ведущих шведских общественных дискуссантов.

Он не видел в обществе, которое описывал Солженицын, никакого «уже» миновавшего «эпизода»: в Советском Союзе коммунистического общества попросту не было.

По его убеждению, советская система соблазняла или принуждала каждого гражданина выявлять в себе худшее. Проводимая там политика была «систематически антисоциалистической».

Но и Окерман смотрел вперёд: он полагал, что предел систематической эксплуатации советских людей скоро будет достигнут.²¹

Несмотря на намёки Лидмана, совершенно очевидно, что шведская версия истории о Солженицыне в период перипетий вокруг Нобелевской премии не рассматривала его как антисоциалиста или антисоветчика — напротив, как писателя, защищающего социалистические ценности.

В статье в «Экспрессен» весной 1972 года, когда выяснилось, что Гирову отказано во въезде в СССР для вручения премии в Москве, Вильхельм Муберг назвал Солженицына «бескомпромиссным социалистом», однако приверженным «социализму свободы и человечности».²²

В тот же день писатель и академик Ларс Юлленстен утверждал, что Солженицын — «борец за более свободную социалистическую систему».²³

В октябре 1971 года Улоф Лагеркранц — один из самых влиятельных шведских публицистов эпохи — написал в «Дагенс Нюхетер» по поводу только что вышедшей биографии Солженицына, написанной Хансом Бьёркегреном, что Солженицын был в Советском Союзе духовным источником силы: его читали в самиздатовских копиях, он был «вдохновляющим примером и ежедневным утешением».

Но примечательно другое: Лагеркранц завершил передовицу, фактически обесценив политическое и идеологическое значение самой премии — ибо по его логике она ничего не говорила ни об идеологических взглядах лауреата, ни о его нравственном достоинстве:

«Быть может, Солженицына соблазняет мысль, что когда полуофициальный институт — Шведская академия — вручает ему премию, это означает официальный шведский протест против отсутствия свободы слова в Советском Союзе. Но Швеция, как и другие государства, живёт политически в мире возможного.

Человек с натурой Солженицына, живи он на Западе, не был бы человеком посольств. Кроме того, думаю, ему следует помнить: та самая академия, что теперь наградила его, совсем недавно дала ту же награду человеку, который подлее и трусливее всех нападал на Солженицына и поносил его, — Михаилу Шолохову».²⁴

Комментарий Лагеркранца стал отзвуком слов Сары Лидман — в ту пору нравственного голоса Швеции, отождествлявшегося с социалистической, просоветской и антиамериканской позицией.

Едва стало известно о Нобелевской премии, Лидман заявила: это «правильный выбор», но примечательно, что Академия проявила смелость лишь в одном направлении.

В риторическом — и ироническом — ключе она спросила: не будет ли следующим лауреатом Нобелевской премии по литературе Элдридж Кливер?²⁵

Кливер был видным деятелем «Чёрных пантер» — революционного движения за гражданские права с отчётливо коммунистическим уклоном. В Швеции его хорошо знали по книгам «Не спрашивай свою страну»²⁶ и «Чёрная пантера».²⁷

Лидман давала понять, что другая сторона в холодной войне — США — заслуживает аналогичного внимания: Кливер тоже сидел в тюрьме.

Передовые полосы крупных шведских газет, писатели и критики воспринимали премию Солженицына как политически и идеологически значимую в борьбе за свободу слова и свободу печати. Награда расценивалась как вызов Советскому Союзу. Вместе с тем высказывания комментаторов отсылали не только к советским делам, но и к идеологическим разломам внутри Швеции, к холодной войне.

И в авторских статьях, и в новостных материалах присутствовал широкий спектр реакций, одновременно обнаруживавший эти разломы и стремление «спасти» Солженицына для собственного дела.

Реакции на Нобелевскую премию 1970 года и споры вокруг её вручения сделали советского писателя частью шведской истории холодной войны.

Его романы оценивались не только по литературным и историческим критериям, но и через вопрос о том, что есть подлинный социализм и что заслуживает одобрения.

Линия, оформившаяся у авторитетов — Энквиста, Фредрикссона, Лагерлёфа, Лидман, Лидмана, Муберга и Окермана, — сводилась к тому, что писатель прав в своей критике советского строя, а советское общество не было социалистическим в хорошем смысле слова.

Поскольку предложить США в качестве образца этим авторитетам было бы нелепостью, их позиция по отношению к Солженицыну вылилась в новое издание «третьей позиции» двадцатилетней давности: в дискуссии начала 1950-х сторонники этой позиции помещали Швецию в нейтральное пространство между двумя сверхдержавами и двумя связанными с ними идеологиями. Теперь та же схема воспроизводилась.

Авторитетные комментарии в «деле Солженицына» формировали дух времени — и предопределяли его. В 1970–1971 годах шведская почва была тщательно возделана под исключительно мягкий приём «Архипелага ГУЛАГа».

Приём «Архипелага ГУЛАГа»

Первая часть «Архипелага» вышла в Швеции, как уже говорилось, 8 февраля 1974 года и была встречена рецензиями «первого дня» в ежедневной прессе.

До той поры Солженицына считали романистом реалистической традиции и автобиографическим рассказчиком. «Один день Ивана Денисовича», «Раковый корпус» и «В круге первом» воспринимались как близкие к жизни повествования.

«Архипелаг» был устроен иначе: автор опирался на обширный корпус печатных источников и устных свидетельств эпохи террора.

Несколько шведских рецензентов 8 февраля 1974 года восприняли книгу как историческую науку, а не как повествование, в котором литературная форма и сам язык несут смысловую нагрузку. Считалось, что «Архипелаг ГУЛАГ» воспроизводит историческую действительность.

В «Упсала Ню Тиднинг» Иван Фалуди отметил, что Солженицын стремился создать «практически научный труд со статистическим и цифровым материалом о чудовищном, что русскому народу пришлось пережить начиная с 1917 года»: книгу, «набитую фактами», «выясненными с научной точностью».²⁸

В «Сконска Дагбладет» Ульф Мортенссон писал, что новая книга посвящена «эпохе, многократно осуждённой» — история которой, стало быть, была давно известна, — и что это не роман, а скорее документ.²⁹

Уве Сандель в «Арбетет» отметил: хотя сталинский террор известен, десталинизация так и не привела к национальному самоосмыслению, к которому Солженицын и призвал — со всеми вытекающими последствиями для легитимности режима.³⁰

Свен Улоф Сталфельт в «Нерикес Аллеханда» заметил, что речь идёт не о романе, а о документации, «которая решающим образом углубляет наш образ истории Советского Союза».³¹ Подобная оценка равносильна высшей оценке академической диссертации по истории. «Архипелаг ГУЛАГ» был воспринят как научно-исторический труд.

В «Сюдсвенска Дагбладет» Биргитта Тротциг сделала шаг дальше, назвав «Архипелаг» «непосредственно запечатлённым историческим материалом».

Она полагала, что история чудовищных страданий и миллионов жертв ГУЛАГа в принципе не поддаётся описанию — её можно лишь прочувствовать:

«Это всё несказанно, это эпоха несказанных измерений, и говорить об авторе, в сущности, нелепо — разве что в той мере, в какой можно сказать, что он не обезобразил предмет; можно сказать, что сам способ повествования, манера изображения даёт читателю ощущение сверхчеловеческих, космических, «метафизических» измерений происходящего. Но это, по существу, самоизображение эпохи».³²

Тротциг занимала крайнюю позицию в вопросе о том, что именно — повествование или историческая действительность — формирует образ прошлого у читателя. По её убеждению, действительность и была повествованием — или самим рассказчиком без человеческого посредника.

В «Дагенс Нюхетер» 8 февраля 1974 года Улоф Лагеркранц написал, что первый том «Архипелага» — «Тюремная промышленность» — «достоверен и точен». Но одновременно назвал книгу Солженицына свидетельством — тем самым переводя разговор в плоскость рассказа очевидца — и призвал советские власти допустить её «обсуждение» в СССР.³³

Когда же в самый последний день года Лагеркранц рецензировал третий и четвёртый тома — «Истребительно-трудовые лагеря» и «Душа и колючая проволока», — он заметил, что «образ российского тюремного мира, который создаёт Солженицын, в основных чертах верен».

Это суждение выдержано в духе позитивистского взгляда на науку. Но Лагеркранц утверждал, что метод Солженицына не способствует пониманию. В противоположность Тротциг он полагал, что историописание — вопрос обработки материала и в конечном счёте умения создать хорошее повествование:

«Солженицын называет ГУЛАГ «опытом художественного исследования», но значительные части произведения не обработаны воображением и приобретают характер каталога. Оно напоминает христианский ад в средневековом понимании тем, что зло тотально, а возможности читателя воспринять и понять заблокированы».³⁴

Ужас у него — не несказанен, как у Тротциг. Он непостижим.

В то время Улоф Лагеркранц был одним из главных редакторов «Дагенс Нюхетер» — главного оплота формирования общественного мнения в сфере культуры.

В своих рецензиях на «Русскую тюремную страну» (заголовок статьи от 8 февраля) он стремился спасти социализм от осуждения.

Он утверждал, что Октябрьская революция была нравственно легитимной и что «большинство людей в нашем мире» считало её «необходимой и обоснованной».

Даже если большевики сразу установили диктатуру, «мы не отказываем Коммунистической партии в нашем уважении. Именно под её руководством была проделана фантастическая созидательная работа и одержана победа над сильнейшей военной машиной в мире».³⁵

Чтобы не допустить прочтения книги Солженицына как критики социализма, Лагеркранц противопоставил ей собственную версию: Советский Союз облагорожен большевиками через «фантастическую созидательную работу», это история «о Советском Союзе, который идёт на компромисс, сгибается с достоинством, хранит мечту о более гуманной и свободной жизни — и под социалистическим управлением».³⁶

При этом он не упомянул ни пакта Молотова–Риббентропа 1939 года, ни разгрома Сталиным офицерского корпуса в 1937–1938 годах, ни отсутствия подготовки к немецкому нападению в 1941-м.

Не напомнил и о том, что советская победа повлекла за собой сталинизацию Восточной Европы.

Не меньше задевало Лагеркранца и то, что Солженицын не давал слова защитникам и опорам режима.

Он сравнивал изображение Бухарина у Солженицына — трусоватого, но законченного злодея — с героем романа Артура Кёстлера о московских процессах 1938 года, где прообразом послужил тот же Бухарин, но изображён с бо́льшим пониманием.

В статье в канун 1974 года Лагеркранц разбирал идеологические и политические последствия повествования Солженицына.

Если ему верить, «завершилась бы эпоха, мечтавшая о более высокой форме общности и лучшем обществе на основе социализма».

Лагеркранц действительно признавал, что образ российского тюремного мира у Солженицына в основном верен. Но он не только отрицал, что ГУЛАГ был неотъемлемой частью советской системы, — он и преуменьшал его масштаб.

Пресловутую 58-ю статью, криминализировавшую антисоветскую деятельность, Лагеркранц пересказал туманно: людей осуждали «за недостаточную советскость».

Самого Солженицына он называл «хроникёром», но вместе с тем «освобождённым, духовно остающимся в лагере».

Лагерное наследие породило у него «догматизм, схематизм и жёсткость, отсутствие подвижности и внутренней свободы» — а также религиозно окрашенное «мышление в категориях добра и зла».

Это, по Лагеркранцу, и побуждало автора делать нелепые выводы о том, что крепостничество в дореволюционной России было лучше лагерной жизни в послереволюционном Советском Союзе.³⁷

Схема, которой придерживался Лагеркранц, была трёхходовой: сначала перевести фокус с исторической действительности на повествование и объявить его односторонним; затем перевести фокус с повествования на автора и заявить, что тот движим призраками прошлого; наконец, провозгласить, что ГУЛАГ — ничто особенное.

Солженицын критиковал советское государство за варварство и за то, что оно превращало подданных в лжецов. Лагеркранц отверг саму мысль о том, что это заслуживает описания:

«Где было и где есть государство, которое не действует именно так! Разве не вся наша жизнь в обществе основана на измене, равнодушии, жёсткости, на нашей способности жмуриться и обманывать самих себя? Не только в Советском Союзе тюрьмы — зеркальное отражение всего общества».³⁸

Тем самым Лагеркранц приравнял ГУЛАГ к тюрьмам в Швеции, вывел его из смыслового ряда с Освенцимом и направил шведскую дискуссию в сторону вопроса «похож ли Советский Союз на Швецию?» — подальше от вопроса «не следует ли сталинскую державу сравнивать с гитлеровской?». Свою новогоднюю заметку он завершил в плюралистическом духе — но одновременно в защиту конкретной идеологии: «Солженицын не должен стать единственным голосом из Советского Союза, и он не должен стать конечной остановкой в дискуссии о социализме».³⁹

Писатель и историк Свен Столпе, известный католик, в своей рецензии в «Нурчёпингс Тиднингар — Эстергётландс Дагблад» приветствовал «Архипелаг» как правдивое историописание о «величайшем преступлении мировой истории», перед которым преступления Гитлера «весят мало».

Столпе полагал, что Солженицын просто излагает «правду» — и направлял своё осуждение не только против «вонючего океана лжи и вульгарности», с которыми писателю пришлось столкнуться в Советском Союзе, но и — без называния имён — против послушных шведских лакеев советских убийц.⁴⁰

П. О. Далин в «Стокгольмстиднинген» предпринял схожий двойной выпад: похвалив Солженицына, он дистанцировался от других рецензентов — по всей видимости, от упомянутого коллеги из «Дагенс Нюхетер»: «Как могут люди в нашей стране — возможно, с некоторым основанием — возмущаться нашей пенитенциарной системой, не проронив ни слова протеста против того, что здесь описывается? Люди, выходящие на демонстрации под портретом Сталина — воплощения деспотической жестокости, несущего на совести десятки миллионов жизней».⁴¹

В «Свенска Дагбладет» Кнут Анлунд охарактеризовал автора «Архипелага» как историка и очевидца одновременно: произведение — и личное свидетельство, и хроника, построенная на основательной работе с документами, которые автор сам же и собрал.

Среди источников, отметил Анлунд, — высказывания Ленина о необходимости террора. Рецензент особо похвалил смелость Солженицына: «болезнь», то есть террор, может в Советском Союзе вспыхнуть снова.⁴²

В «Арбетарбладет» Леннарт Бромандер критиковал книгу как слабую литературу. Как историописание она была приемлема, однако западному читателю почти ничего нового не давала: с 1968 года существовал «Большой террор» Конквеста, основанный на углублённом изучении той же темы.⁴³

Бромандер, судя по всему, воспринимал произведение Солженицына как науку, когда подчёркивал, что у Солженицына с Конквестом противоречий нет: это добавляло доверия к обоим, поскольку они работали независимо.

Заметим, что Бромандер не видел у Солженицына никакого рассказа — скорее, вслед за Тротциг, саму сталинистскую действительность: «все чудовищные факты, которые он приводит, говорят сами за себя».

Йозеф Рюдён в «Йёнчёпингспостен» также констатировал, что история Солженицына не нова — у Конквеста она уже есть.⁴⁴

В «Экспрессен» 9 июня 1974 года Свен Делблан рецензировал второй том — «Вечное движение».

По его мнению, Солженицын — «всего лишь один свидетель среди многих других». То, о чём он рассказывает, должен был знать каждый швед, называющий себя «элементарно образованным», а его сноски «сообщают факты, которые должен знать каждый ученик средней школы».

Тех, кто пытался разобраться в механизмах советского террора, Делблан называл «сталинистскими завсегдатаями кухонного стола», «впадающими в экстаз при запахе крови из истории».

Разбираться в причинах, по его мнению, и не нужно: Сталин прибегал к террору просто потому, что был глуп и лишён воображения — «Террор стал патентованным средством, к которому этот тупой брадобрей прибегал во всех сомнительных случаях».

«Архипелаг» Делблан счёл бессодержательным рассказом об операциях брадобрея, никак не затрагивающим ни историю России, ни социализм как идеал и практику.

Что до самого Солженицына — Делблан уведомил читателей, что тот несёт в себе «странно авторитарные и реакционные общественные идеи».⁴⁵

То, что подобная характеристика встречалась и в других местах шведской дискуссии, подтверждают: статья Ульфа Мортенссона — где сообщалось, что академик Артур Лундквист находит Солженицына «сварливым», — и упоминание у Биргитты Тротциг о том, что Свен-Эрик Лидман недавно назвал Солженицына и Сахарова «болтливыми паяцами».⁴⁶

Большинство шведских рецензентов, впрочем, сходились в том, что Солженицын создал реалистичный и достоверный образ ГУЛАГа и продвинул историческое знание вперёд.

Бьёрн Видегрен из «Гэфле Дагблад» предвосхитил идею, реализованную почти четверть века спустя применительно к Холокосту: просветительский проект «Живая история», о котором шведский риксдаг принял решение в 1997 году.

8 февраля 1974 года Видегрен написал в рецензии, что «Архипелаг» следовало бы раздавать в школах и побуждать учеников его читать: «это поможет им в дальнейшей жизни и даст им опыт, который они никогда не забудут».⁴⁷

Несколько рецензентов отметили, что издательство «Вальстрём и Видстранд» сразу выпустило книгу в дешёвом издании, стремясь охватить как можно больше читателей.

Рекомендация Видегрена подразумевала, что история ГУЛАГа была в Швеции отнюдь не общеизвестна — прямо вопреки тому, что утверждал Делблан, рецензируя второй том.

Заявление Делблана «это нам уже известно» скорее выглядит аргументом против просвещения в Швеции относительно содержания «Тюремной промышленности», «Вечного движения» и других томов солженицынской серии.

Ни один из рецензировавших «Архипелаг» в шведской ежедневной прессе не был историком: все были писателями или литературоведами.

Примечательно, что многие из них оценивали Солженицына именно как историка и относились к его произведению как к научному труду.

Столь же примечательно, что несколько рецензентов — хотя и не все — вообще не видели в книгах о ГУЛАГе никакого повествования: они воспринимались как документация или даже как прямой отпечаток действительности.

Произведение Солженицына не вызвало в шведской прессе единодушной реакции. Если в первой половине 1970-х в Швеции и существовал единый дух времени, он не выражался в сколько-нибудь согласном отношении ни к самому русскому писателю, ни к истории террора, которую тот передавал.

Многие рецензенты констатировали, что Солженицын совершил первопроходческий подвиг: открыл шведской читающей публике неизвестную историю, разыгравшуюся в нашей непосредственной близости и в совсем недавнее время.

Некоторые были провидческими — например, рецензент «Афтонбладет» Леннарт Люнглёф, почувствовавший, что последнее слово в Советском Союзе ещё не сказано после того, как Солженицын приоткрыл дверцу шкафа: «там по-прежнему гремят кости не столь уж далёкого прошлого».⁴⁸

Устойчивый образ «Архипелага ГУЛАГа» и его актуальности для Швеции всё же сложился таким, каким его выстроили авторитетные судьи — Лагеркранц, Лагерлёф и Делблан.

По их версии, речь шла о чём-то и без того известном, и книга ничего не добавляла к пониманию того, что представлял собой подлинный социализм. Чем именно был этот социализм — так и осталось невысказанным; только не тем лагерным социализмом и казарменным коммунизмом, который Александр Солженицын в 1973 году вписал в мировую литературу.

Примечания

¹ Солженицын А. И. «На возврате дыхания и сознания» // Из-под глыб: Сборник статей. Бостон–Торонто: Little, Brown and Company, 1974. С. 4.

² Солженицын А. И. Бодался телёнок с дубом. Стокгольм: Wahlström & Widstrands Förlag, 1975. С. 312.

³ Björkegren, Hans. Alexander Solsjenitsyn: biografi och dokument. Stockholm: Wahlström & Widstrands Förlag, 1971.

⁴ Salomon, Kim. En femtiotalsberättelse. Stockholm: Atlantis, 2007. S. 20.

⁵ См.: http://Nobelprize.org/Nobelprizes/literature/laureates/1970/solzhenitsyn-lecture.html (01.09.2007).

⁶ Fredrikson, Stig. Alexanders kurir. Stockholm: Carlssons, 2004. S. 84–85.

⁷ Цит. по: «En parallell till fallet Pasternak?», Sydsvenska Dagbladet, 09.10.1970.

⁸ Bauman, Zygmunt. Auschwitz och det moderna samhället. Göteborg: Daidalos, 1994. S. 109–110.

⁹ Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1956: Опыт художественного исследования. Ч. 1: Тюремная промышленность. Стокгольм: Wahlström & Widstrand, 1974. С. 36–37, 51. Ср. также: Karlsson, Klas-Göran. Terror och tystnad. Stockholm: Atlantis, 2003. S. 108–111, 210–222.

¹⁰ Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. Ч. 3: Истребительно-трудовые лагеря. Ч. 4: Душа и колючая проволока. Стокгольм: Wahlström & Widstrands Förlag, 1974. С. 567.

¹¹ Hegge, Per Egil. Solsjenitsyn kan ikke komme. Stockholm: Wahlström & Widstrands förlag, 1971.

¹² «En son av ryska revolutionen», Sydsvenska Dagbladet, 09.10.1970.

¹³ Nag, Martin. Sovietlitteraturen 1917–1965. Stockholm: Wahlström & Widstrands förlag, 1967.

¹⁴ Blomqvist, Lars Erik. Rysk litteratur efter Stalin. Stockholm: Natur & Kultur, 1968.

¹⁵ Liedman, Sven-Eric. «Den evige ryssen?», Sydsvenska Dagbladet, 09.10.1970.

¹⁶ Цит. по: Nilsson, Nils Gunnar. Kvällsposten, 08.12.1970.

¹⁷ Enquist, Per Olov. «Kommentarer», Svenska Dagbladet, 09.10.1970.

¹⁸ Lagerlöf, Karl Erik. «Nobelpriset i litteratur till Alexander Solsjenitsyn», Göteborgs Handels- och Sjöfartstidning, 09.10.1970.

¹⁹ Fredriksson, Gunnar. «Solsjenitsyn och nobelpriset», Aftonbladet, 10.10.1970.

²⁰ Vennberg, Karl. «Solsjenitsyn hemma och ute», Aftonbladet, 16.10.1970.

²¹ Åkerman, Nordal. «Tung hand», Kvällsposten, 04.12.1970.

²² Moberg, Vilhelm. «Om Sverige haft en annan ambassad i Moskva…», Expressen, 06.04.1972.

²³ Gyllensten, Lars. Svenska Dagbladet, 05.04.1972.

²⁴ Lagercrantz, Olof. «Solzjenitsyn och världsopinionen», Dagens Nyheter, 20.10.1971.

²⁵ Lidman, Sara. «Kommentarer», Svenska Dagbladet, 09.10.1970.

²⁶ Cleaver, Eldridge. Fråga inte ditt land. Stockholm: Prisma, 1968.

²⁷ Cleaver, Eldridge. Svart panter. Stockholm: Prisma, 1969.

²⁸ Faludi, Ivan. «Ryska folkets lidandesväg», Upsala Nya Tidning, 08.02.1974.

²⁹ Mårtensson, Ulf. «Solsjenitsyns vrede som störst: hård kritik av Советsystemet», Skånska Dagbladet, 08.02.1974.

³⁰ Sandell, Ove. Arbetet, 08.02.1974.

³¹ Stalfelt, Sven Olov. Nerikes Allehanda, 08.02.1974.

³² Trotzig, Birgitta. «Öga och minne», Sydsvenska Dagbladet, 08.02.1974.

³³ Lagercrantz, Olof. «Det ryska Fängelselandet», Dagens Nyheter, 08.02.1974.

³⁴ Lagercrantz, Olof. Dagens Nyheter, 31.12.1974.

³⁵ Lagercrantz, Olof. «Det ryska Fängelselandet», Dagens Nyheter, 08.02.1974.

³⁶ Lagercrantz, Olof. Dagens Nyheter, 31.12.1974.

³⁷ Ibid.

³⁸ Ibid.

³⁹ Ibid.

⁴⁰ Stolpe, Sven. Norrköpings Tidningar–Östergötlands Dagblad, 08.02.1974.

⁴¹ Dahlin, P. O. Stockholmstidningen, 08.02.1974.

⁴² Ahnlund, Knut. «Skammens arkipelag», Svenska Dagbladet, 08.02.1974.

⁴³ Bromander, Lennart. Arbetarbladet, 08.02.1974.

⁴⁴ Rydén, Josef. Jönköpingsposten, 08.02.1974.

⁴⁵ Delblanc, Sven. «Följetong från helvetet», Expressen, 09.06.1974.

⁴⁶ Mårtensson, Ulf. Skånska Dagbladet, 08.02.1970; Trotzig, Birgitta. Sydsvenska Dagbladet, 08.02.1974.

⁴⁷ Widegren, Björn. Gefle Dagblad, 08.02.1974.

⁴⁸ Ljunglöf, Lennart. Aftonbladet, 08.02.1974.