Хронология · 1891 – 2008
Александр Солженицынот рождения до последних дней · 1918 – 2008
Как читать
событие (во всех источниках)
расхождение источников — показаны обе даты
I
Родословие и рождение
1891 – 1918Родился отец — Исаакий Семёнович Солженицын, в селе Саблинском Ставропольской губернии; крещён на следующий день в Космодамиановской церкви. Восприемники — ейский мещанин Стефан Середа и Пелагия Мартыновна Солженицына.
В Пятигорске родилась Таисия Захаровна Щербак — будущая мать Александра Солженицына.
Отец переводится из Харьковского в Московский университет (историко-филологический ф-т).
Отец увольняется из университета и поступает охотником (добровольцем) в действующую армию.
И.Солженицын прибывает в 3-ю батарею 1-й гренадерской артиллерийской бригады; на следующий день переведён канониром.
Получает первую награду — Георгиевскую медаль 4-й ст. (за бой 30 апр. у д. Коломань).
Награждён орденом Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом.
Исаакий служит в 3-й батарее 1-й гренадерской артиллерийской бригады.
Назначен ответственным за обучение офицеров действиям противоштурмовых («противотанковых») орудий.
Родители знакомятся в Москве (отпуск отца).
Приказом по бригаде № 537 И.Солженицын награждён орденом Св. Анны 3-й ст. с мечами и бантом.
Включён в бригадный комитет.
Венчание родителей на фронте в Белоруссии, в походной церкви фольварка Узмошье под Барановичами. В августе Таисия Щербак приехала к мужу на фронт, в расположение 3-й батареи; венчал бригадный священник.
Отец возвращается с фронта на Северный Кавказ; супруги вместе около трёх месяцев.
Случайное ранение отца, И. С. Солженицына, на охоте в окрестностях села Сабли.
Отец умирает от заражения крови в больнице Георгиевска в возрасте 27 лет, за полгода до рождения сына.
Погребение отца, Исаакия Семёновича Солженицына, на городском кладбище Георгиевска. Могилу семья посещала, пока Александру не исполнилось двенадцать, — потом кладбище закатали под стадион.
Во время отступления отряда А. Г. Шкуро красная артиллерия обстреляла Кисловодск. Два снаряда попали в дом, где находилась Таисия, уже на седьмом месяце беременности.
На даче И. И. Щербак по Шереметьевской улице, у Т. З. Солженицыной родился сын Александр. Крещён в церкви Св. Пантелеймона.
II
Кисловодск: раннее детство
1919 – 1923Мать с сыном живут в поместье деда Захара Щербака (ст. Новокубанская, близ ст. Кубанской).
Умер дед по отцу, Семён Ефимович Солженицын (р. 1854), в селе Сабля.
Родилась Н. А. Решетовская — будущая первая жена (Новочеркасск).
Семья возвращается в Кисловодск (дом Гориных, Бородинский пер., 3 — тогда ул. Льва Толстого, 4).
Мать оставляет сына родным, уезжает на курсы машинописи/стенографии, находит работу в Ростове-на-Дону.
В пятигорской ЧК едва не расстреляли дядю Романа (тётя Ира выкупает бриллиантами).
Первое детское воспоминание: чекисты врываются в алтарь Пантелеймоновской церкви во время службы («изъятие ценностей»).
Два лета Александр жил у тёти Иры на даче у разъезда Минутка.
III
Ростов: детство и школа
1924 – 1935После переезда тёти Иры и дяди Романа в Новочеркасск мать забрала сына из Кисловодска, но почти сразу был отвезён к родственникам и прожил в Новочеркасске около трёх месяцев, до марта.
Переезд к матери в Ростов — Никольский (Халтуринский) пер., 52, домик Обрезанова (рядом с кварталом ГПУ). Мать работает в «Мельстрое».
Лето на хуторе дяди под Гулькевичами, вместе с дедом и бабушкой.
Осенью мать окончательно забрала Александра в Ростов, и с этого времени он живёт при ней постоянно. Поселились в двухкомнатном флигеле в Никольском, позднее Халтуринском, переулке. Ближний круг семьи — Федоровские.
Три следующих лета Александр проводил у тёти Иры в Ейске. Позднее он особенно подчёркивал её религиозное влияние.
Поступил сразу во 2-й класс ростовской школы № 15.
Прочёл мемуарные книги Василия Шульгина «Дни» и «1920 год» — первое сильное столкновение с несоветским взглядом на революцию и Гражданскую войну.
Первые рассказы появились ещё в 1928 году, но осознанная литературная работа началась следующим летом. Солженицын завёл рукописный журнал «XX век», а чтение «Войны и мира» в третьем классе впервые показало ему масштаб большого исторического повествования.
«Год великого перелома»: уволен директор школы Малевич; антирелигиозная кампания (не поднял руку на вопрос «кто верит в Бога?»).
Во время очередной чистки Таисию Солженицыну «вычистили» из «Мельстроя» по третьей категории; для семьи это означало новую полосу крайней нужды.
В Ейске; впервые видит деда плачущим (ограбили на пароходе).
Написал первый рассказ, который уже считал серьёзным, — «Николаевские».
Обыск в квартире матери, арест деда Захара Щербака.
С матерью едет в Саблю (хутор Солженицыных) и к могиле отца; впервые видит весь Кавказский хребет (→ «Август Четырнадцатого»).
На перемене одноклассник Шурка Каган нечаянно ранил его ножом. Солженицын потерял сознание, при падении ударился лбом о дверной косяк — след остался на всю жизнь — и около сорока дней болел.
Под нажимом вступает в пионеры (первый лагерь — Тонкий мыс под Геленджиком).
Умерла бабушка Е. Г. Щербак (Георгиевск). Мать ведёт Саню на панихиду → донос одноклассников → исключён из пионеров, травля («антисемит»).
Умер дед по матери, Захар Фёдорович Щербак, в застенках ГПУ.
Всеобщий голод, карточки (250 г хлеба/день). Первая любовь — Ася Алтыкис; первый дневник.
Тяжёлый панариций; операции; чуть не потерял правую кисть.
Пионерский лагерь в Бетте неожиданно вернул желание писать. Следующей зимой появилась повесть «Михаил Снегов».
В начале 7-го класса исключён на год «за хулиганство» (с Каганом и Геном) — восстановлен через 5 дней.
Составляет в тетрадках «Полное собрание сочинений Александра Солженицына» в одном экземпляре.
Получает паспорт с ошибкой: «Исаевич» вместо «Исаакиевич».
Первое самостоятельное путешествие: шестнадцатилетним он едет в края раннего детства. В Георгиевске изучает немецкий, заезжает в Кисловодск, на могилу отца и к могиле Лермонтова.
Самое раннее из сохранившихся его писем — матери, Таисии Захаровне.
10-й класс; вместе со всем классом вступает в ВЛКСМ.
IV
Университет
1936 – 1940Семья на съёмной квартире — Малый просп., 15а.
Окончил школу № 15 с «золотым» аттестатом.
Провал попытки поступить в театральную студию Ю. Завадского (хронический катар горла). Курсы английского с Кириллом Симоняном.
Подал заявление на физмат Ростовского университета.
Зачислен на физмат без вступительных экзаменов.
Знакомство с будущей женой Наташей Решетовской.
На Пушкинском бульваре — замысел романа о русской революции («Р-17» / «Красное Колесо»).
Первые «тайные» выборы: вычёркивает кандидата — нач. обл. НКВД Григорьева. Собирает материалы по Первой мировой войне и пишет первые главы романа — о Самсоновской катастрофе. Написана поэма «Эварист Галуа» — 248 строк четырёхстопным амфибрахием о математике, записавшем свою теорию в ночь перед дуэлью.
Мать получает квартиру — Ворошиловский просп., 32, кв. 5.
Велопоход по Военно-Грузинской дороге (до Гори); очерки «По Кавказу на „Украине“».
Получает аттестат об окончании курсов иностранных языков в Ростове-на-Дону.
На студенческом пикнике произошёл короткий романтический эпизод с Викторией Пурель. Однако Солженицын уже всё определённее выбирал Наталью Решетовскую, с которой связывал будущее.
Объясняется Наташе Решетовской в любви.
Записка Наташи: «Я люблю тебя».
Сорокадневный велопоход по Украине и Крыму в составе студенческой туристской группы; встреча с Наташей в Ялте.
Делает Наталье Решетовской предложение.
Впервые в Москве — принят на искусствоведческое отделение филологического факультет МИФЛИ.
В Москве родилась Н. Д. Светлова — будущая вторая жена.
Лодочный поход по Волге с Николаем Виткевичем — от Казани до Куйбышева.
Зимняя сессия МИФЛИ (Москва).
Тайно регистрирует брак с Н. А. Решетовской (Ростовский горЗАГС).
Переводится на заочное отделение литфака МИФЛИ.
Становится сталинским стипендиатом в РГУ.
Приезжает с Н. А. Решетовской в Тарусу — дачный городок на Оке, на сто первом километре от Москвы; здесь проходит их медовый месяц.
V
Война
1941 – 1944Зимняя сессия в МИФЛИ.
На зимней сессии смотрит с друзьями «Дни Турбиных» во МХАТе — открывает Булгакова.
Выдан военный билет. Запас второй категории, состав — рядовой, военно-учётная специальность 134-а: «ограниченно годный, необученный»; призывная комиссия Кировского райвоенкомата Ростова признала его годным лишь к нестроевой службе в военное время. В графах: специальность — математик, член ВЛКСМ с 1938-го, языки — немецкий, слабо английский.
Оканчивает физмат РГУ с дипломом с отличием, квалификация научного работника 2-го разряда в области математики
и преподавателя высших учебных заведений.
Ранним воскресным утром приезжает в Москву на летнюю сессию за второй курс МИФЛИ: поезд Ростов — Москва, Казанский вокзал, метро до Сокольников, общежитие на Стромынке. В комнате работало радио — так, в день приезда, он и узнаёт о начале войны. Домой пишет в тот же день: «Не робейте — Гитлер на этом деле должен накрыться».
Уезжает из Ростова в Морозовск по распределению облоно — преподавать математику и астрономию.
Оформлен учителем в морозовской средней школе № 2.
Начинает работать учителем математики и астрономии в средней школе Морозовска.
Мобилизационная повестка; в этот же день — последний урок в школе.
На сборном пункте в Морозовске: признанного «ограниченно годным» определяют ездовым в 74-й Отдельный гужтранспортный батальон — в конно-транспортный обоз.
Принял военную присягу.
Кончается служба ездовым — Солженицын получает направление в артиллерийское училище.
Прибыл в город Семёнов Горьковской области — на Артиллерийские курсы усовершенствования комсостава (АКУКС).
Получает назначение в 3-е Ленинградское артиллерийское училище, эвакуированное в Кострому; прибывает туда 14 апреля.
Приказом по училищу № 155 зачислен в списки переменного состава и на все виды довольствия.
Эвакуация Решетовских (в Кисловодск) и матери (в Георгиевск); квартира на Ворошиловском разрушена бомбой.
В Георгиевске нотариус заверяет копию справки 3-го Ленинградского артиллерийского училища об учёбе сына: справка нужна была Таисии Захаровне для дополнительной продуктовой помощи. В записи указан её адрес — Линейная, 36.
Начат дневник в артиллерийском училище — вёл с июля по октябрь.
Ростов взят немцами; приказ № 227 «Ни шагу назад».
Записывает в дневнике: «Торговать собой не могу. Заниматься дёрганьем и школьничеством, вместо того, чтобы идти в бой с пожилыми русскими, вместо того, чтобы увидеть Русь и Европу, — не могу!».
Пишет прошение начальнику училища: «Отпустите меня на фронт».
Приказом Главного управления начальника артиллерии Красной армии № 0274 присвоено звание «лейтенант»; назначен в распоряжение командира 9-го запасного разведывательного артиллерийского полка.
Выпуск из 3-го Ленинградского артиллерийского училища; отъезд из Костромы в Саранск.
Пересадка в Москве по пути в Саранск (посещает МГУ).
Прибыл в Саранск, где формируется 794-й Отдельный разведывательный артиллерийский дивизион.
Назначен агитатором комсостава полка.
Доклад «Битва за Ростов в ноябре 1941 года». Доклад прочитан на занятиях среднего комсостава дивизиона.
Назначен зам. командира звукобатареи, минуя командование взводом.
В должности замкомбата принял пополнение.
Назначен командиром звукобатареи (БЗР-2).
Дивизион выдвинулся из резерва на Северо-Западный фронт.
Освобождение Ростова.
Дивизион переброшен на Центральный фронт.
Прибытие в район Редьи и Ловати, в 11 км от переднего края.
Встреча с Лидой Ежерец и её отцом на ст. Ховрино у эшелона.
Больная мать выехала из Ростова в Георгиевск.
Начинает делать записи для «Военных блокнотов».
Заболел цингой.
Приказом № 18 по 794-му ОРАД командиру батареи лейтенанту Солженицыну объявлена благодарность «за хорошую дисциплину, отличную подготовку и хорошее руководство».
Первая фронтовая встреча с одноклассником Н. Виткевичем (Кокой).
мемуары Солженицына: начало мая Сараскина: 12–15 мая
Получает сведения о тяжёлой болезни матери.
Подавление батарей противника по координатам его звукобатареи (44-й пушечной артбригадой).
В часть верхом приезжает Николай Виткевич; друзья сутки говорят без разлуки, пока неподалёку работает «катюша».
Прорыв 63-й армии на Орловском направлении. Для звукобатареи это первое настоящее боевое крещение: среди общего грохота она непрерывно сворачивается и разворачивается, восстанавливает линии и пытается выделить выстрелы отдельных немецких орудий.
Боевое донесение штаба дивизиона № 65, 17.00: его батарея засекла пять целей — 105-миллиметровые миномёты и орудия под станцией Ворошилово. В тот же день соседняя звукобатарея, переходя на новый боевой порядок, пешей колонной наткнулась на минное поле: убит красноармеец-звукометрист Лебедев, семеро тяжело ранены, пятнадцать легко, начальнику поста младшему сержанту Сопову оторвало ногу — из строя вышло двадцать четыре человека.
Звукобатарея в пос. Желябугские Выселки.
У Сафонова немецкие бомбардировщики весь день не дают батарее развернуться. Прямым попаданием разбивает землянку, из которой Солженицын только что вышел; осколки повреждают грузовик, звукоприёмник и ящик с его рукописями — часть записей и военных рассказов гибнет.
Командир 794-го ОАРАД капитан Е. Ф. Пшеченко подписал наградной лист — представление к ордену Отечественной войны 2-й степени.
Дивизион начинает наступление на запад через брянские леса.
После взятия Орла Солженицын ходит по улицам и разговаривает с жителями. Вместо газетного ликования замечает их настороженность и задумывает иронический рассказ «Русская душа» — так и оставшийся ненаписанным.
Приказом командующего артиллерией 63-й армии № 05/н награждён орденом Отечественной войны 2-й степени.
В Стародубе Солженицын отбирает для батареи несколько десятков книг из оставленной библиотеки. На ночных дежурствах грамотные бойцы читают постам вслух; особенно хорошо идут «Василий Тёркин» и армейские страницы «Войны и мира».
Присвоено звание старшего лейтенанта.
Ноябрь — стояние в обороне на реке Соже под Гомелем.
Становится свидетелем повешения коллаборациониста — сцена отзовётся в поэме «Дороженька».
После отхода немцев с Сожа дивизион продирается по грязи между Сожем и Днепром, через взорванные мосты и заминированные участки. 6 декабря батарея закрепляется в лесу против Турска, юго-восточнее Рогачёва; в постоянном блиндаже Солженицын продолжает «Женскую повесть».
Наступление между Жлобином и Рогачёвом.
Накануне двадцатипятилетия подводит итог прожитой четверти века: приобретённое кажется убийственно малым рядом с целью жизни, а время, потраченное на математику, — потерянным.
Стояние в лесу под Рогачёвом.
В ходе 8-й фронтовой встречи с Виткевичем составлена «Резолюция № 1».
В Георгиевске умер дядя Роман Захарович Щербак.
В Георгиевске умерла мать, Таисия Захаровна Солженицына. Ей было сорок девять лет.
Дивизион снимают с Шипарни и бросают к излучине Днепра. В ночь на 21 февраля начинается короткая артподготовка; за два дня войска проходят минную пойму, берут Мадоры и Рогачёв. 23 февраля приказ № 14 объявляет Солженицыну благодарность за разведку артиллерии и укреплений на правом берегу Днепра.
Переправа через Днепр.
300-км марш; занятие плацдарма между Днепром и Березиной.
Солженицын идёт по белорусской распутице в Олу к Николаю Виткевичу. Они разговаривают весь день и ночь; утром 21 марта прощаются на просеке — это их девятая и последняя фронтовая встреча.
Сараскина: встреча 19 марта, перевод Виткевича 20-го; мемуар Солженицына: встреча 20 марта, прощание утром 21-го.
С первым за войну двухнедельным отпускным удостоверением Солженицын едет через Москву. 27 марта в Барвихе он встречается с Лидией Ежерец, её отцом Александром Михайловичем, Кириллом Симоняном и школьной учительницей Анастасией Сергеевной Грюнау; разговоры о литературе и политике затем опасно отзовутся в письмах.
Командир фотовзвода дивизиона лейтенант Краев снимает два десятка кадров о работе батареи звуковой разведки; восемнадцать наклеивают на бумагу, и выходит фронтовая стенгазета «Жизнь и боевая работа подразделения ст<аршего> л<ейтенан>та Солженицына». Батарея стояла тогда в лесу юго-западнее Антоновки, между Олой и Березиной, — с марта по начало июня, после трёхсоткилометрового марша, готовясь к прорыву на Бобруйск. На снимках — начальник базы Бурлов, телефонист Галкин, звукометрист Дугин, предупредитель Емельянов, планшетист Кончиц, дешифровщик Липский, шофёр Пашанин, повар Исаков: полвека спустя они станут героями «Желябугских Выселок». Ефрейтора-телефониста Василия Ивановича Шихова он в подписи к снимку называет Шуховым — так тот и войдёт в рассказ.
Отпуск в Ростове (в Георгиевск, к могиле матери, не доехал).
Знакомство с Л. Власовым в поезде Ростов–Харьков.
Приказом войскам 48-й армии № 0272 утверждён в занимаемой должности командира звукобатареи 794-го ОАРАД.
Возвращение из отпуска в срок.
Большое письмо Виткевичу перехвачено военной цензурой — начало слежки.
Из письма тёти (М. З. Гориной) узнаёт о смерти матери.
Выдано служебное удостоверение — документ, точно фиксирующий дату рождения: 11 декабря 1918 года. Удостоверение серии ЯО 000001 № 82203 подписано командиром 794-го ОАРАД майором Пшеченко; в графе особых примет — «шрам на лбу, вертикальный».
Присвоено звание капитана. Приказ подписан командующим войсками фронта генералом армии К. К. Рокоссовским. В удостоверении: приказ 1-го Белорусского фронта № 0557 от 7 мая 1944.
Приказ 1-го Белорусского фронта № 0557 и комментарий т. 18: 7 мая 1944 мемуар Солженицына: «в июне 1944»
Разрешено вызвать жену в часть: 20 мая она приезжает в расположение батареи и живёт там три недели, 10 июня он отправляет её из прифронтовой зоны обратно.
В письме Н. Виткевичу резко критикует сталинские лозунги по крестьянскому вопросу; письмо позднее войдёт в материалы следствия.
Манёвры между Рогачёвом и Бобруйском.
Наступление на Бобруйск и Минск (операция «Багратион»).
мемуар Солженицына: «Рогачёвский прорыв 24 июня» Сараскина: 23 июня
Батарея Солженицына обнаруживает две немецкие батареи, обстреливавшие переправу через Друть, и корректирует ответный огонь. В тот же день приказом по 68-й бригаде № 083 он назначен командиром батареи звуковой разведки разведдивизиона бригады.
Приказом по 68-й бригаде № 083 назначен командиром батареи звуковой разведки разведдивизиона 68-й армейской пушечной артиллерийской Севско-Речицкой бригады.
После разгрома бобруйской группировки дорога к Березине превращается в поле брошенных машин, складов и имущества. Солженицын остаётся единственным трезвым офицером своей батареи и старается удержать людей от безудержного грабежа, хотя вскоре и сам втягивается в трофейный быт.
Наступающие войска входят в Барановичи — туда, где в Первую мировую стоял в обороне его отец, подпоручик Ростовского гренадёрского полка.
Командир дивизиона Е. Ф. Пшеченко подписывает представление Солженицына к ордену Красной Звезды за работу батареи при прорыве обороны севернее Рогачёва.
Приказом по 68-й бригаде № 019 награждён орденом Красной Звезды — за засечку двух батарей и корректировку огня, обеспечившие переправу через р. Друть 24 июня 1944. Наградной лист подписан командиром бригады полковником З. Г. Травкиным в тот же день.
48-я армия перешла границу СССР и двинулась на запад.
Движение по польской территории.
Читает «Василия Тёркина» Твардовского — «первую правдивую книгу о войне».
В письме Виткевичу бранит Сталина за учение о трёх сторонах диктатуры пролетариата.
Бои за Нарев.
Занятие и оборона плацдарма за Макувом.
У Нарева, близ Длугоседло, батарея выдвинулась вперёд и оказалась на небольшом плацдарме, который противник пытался отрезать от главных сил. В «Телёнке» Солженицын вспоминает этот бой как опыт спокойствия внутри временного окружения.
Возобновляется переписка с Виткевичем; псевдонимы «Вовка» (Ленин), «Пахан» (Сталин).
Илья Соломин приносит командиру запрещённые в СССР материалы партийных оппозиций 1920-х годов, в том числе стенограмму XIV съезда. Солженицын читает их с жадностью, раскладывает идеи будущей эпопеи по годам, направлениям и лицам — Н. Д. Солженицына видит здесь предысторию картотеки «Красного Колеса», — и одновременно пишет повесть «Шестой курс».
В ночь на своё двадцатишестилетие подводит итоги прожитого. Судьбу свою он уже угадал и заблуждается лишь в одном: бороться предстоит — но совсем не за то.
Пишет Виткевичу: «Письмо твоё и злоба твоя отозвались во мне очень громко… Надо беречь силы, не растрачивать резервов, и тебе в этом пропагандировать меня не надо».
Встреча Нового года в клубе звукобатареи. VI Тюрьма · шарашки · лагерь 1945 – 1952
VI
Тюрьма · шарашки · лагерь
1945 – 1952Полтора месяца близости с Аней Бреславской.
Пишет письмо о грабежах и посылках из Восточной Пруссии — ещё один материал будущего следствия.
Наступление на запад, затем на север — в Восточную Пруссию.
В горящем Найденбурге.
У деревни Дитрихсдорф в Восточной Пруссии погибает рядовой Кузьма Григорьевич Янченко, телефонист его батареи, — один из тех, кого сняли для стенгазеты в апреле сорок четвёртого.
Выводит батарею из немецкого окружения (Адлиг-Швенкиттен).
Представлен к награде за спасение батареи в ночном окружении 26–27 января; из-за ареста наградное оформление не было завершено. Название награды в источниках разное: по фронтовым документам, опубликованным в «Тетрадях», — орден Отечественной войны I степени; у Сараскиной — орден Красного Знамени. В боевой характеристике 1946 года, где перечислены его награды, названы только орден Отечественной войны 2-й степени и орден Красной Звезды. К тому времени он капитан. Наградной список командование пушечной бригады подало в штаб артиллерии армии первого февраля — за операцию 27 января; список возглавляли замполит Выжлевский, начальник штаба Вересовой и начальник разведки бригады.
Солженицынские тетради (документы ЦАМО): 28 янв 1945, орден Отечественной войны I ст. Сараскина: 1 фев 1945, орден Красного Знамени
Зам. генпрокурора РСФСР Вавилов даёт санкцию на арест.
анкета арестованного: «замПрокурора СССР генерал-майор юстиции Вавилов» хронология Сараскиной: заместитель Генерального прокурора РСФСР аннотация каталога: главный военный прокурор
Военная контрразведка подписывает отдельную санкцию на арест Солженицына (документ, приведённый Огрызко).
Командование пушечной бригады подаёт в штаб артиллерии армии наградной список на орден Красного Знамени за операцию 27 января. Список возглавляют замполит Выжлевский, начальник штаба Вересовой и начальник разведки бригады; ниже в нём — Топлев, Кандалинцев с Гусевым и комбат-звуковик. Приказ и орден он не получит из-за ареста 9 февраля.
Заместитель начальника «Смерша» генерал-лейтенант Бабич телеграфирует на фронт: немедленно взять Солженицына под стражу и организовать доставку в Москву.
Разведка пушечной бригады вошла в Адлиг-Швенкиттен.
Руководство «Смерша» оформляет решение по материалам перехваченной переписки; на следующий день заводится следственное дело.
Армейская контрразведка заводит дело 2/2 № 3694-45.
Арестован контрразведкой СМЕРШ в Восточной Пруссии — на командном пункте комбрига близ дер. Дойтшендорф (ныне Вильчента), в 16 км северо-западнее Вормдитта (ныне Орнета). Каталог выставки называет место короче — близ города Вормдита.
Посажен в карцер.
Утром 11 февраля его отправляют через Остероде в Бродницы вместе с шестью советскими военнопленными и пожилым немцем. Солженицын сам тащит опечатанный чемодан с письмами и фронтовыми блокнотами — уликами против него и его товарищей. К вечеру 12 февраля партия оказывается в контрразведке 2-го Белорусского фронта; в тёмной переполненной камере Леон Ярчик напевает песню, из которой позднее вырастут первые сцены «Пленников».
Этапирован в Москву.
Дата, с которой исключён из списков личного состава и со всех видов довольствия — «взятого отделом контрразведки „Смерш“ армии» (приказ по 68-й бригаде № 033 от 28 марта 1945).
Доставлен на Лубянку (следователь Езепов). Тем же днём выписан ордер НКГБ № 2276 на арест и обыск — на имя заместителя дежурного помощника начальника тюрьмы капитана Филиппова.
В одиночном боксе, начало следствия.
После одиночного бокса переведён в общую камеру № 67.
На допросе Езепов спрашивает, зачем Солженицын хранил вырезанную из немецкой книги фотографию Троцкого. Ответ — «Мне казалось, что Троцкий идёт по пути ленинизма» — становится новой уликой: следствие превращает прежнюю марксистскую оппозиционность в формулу антисоветского обвинения.
Первое признательное показание. В протоколе — предъявленная крамола из писем и «Резолюции», в частности утверждение, будто государство «приняло в основу буржуазные, а ещё чаще феодальные способы правления».
Приказ по 68-й армейской пушечной артиллерийской Севско-Речицкой бригаде № 033: «Бывшего командира БЗР-2 капитана Солженицына Александра Исаевича, взятого отделом контрразведки „Смерш“ армии, исключить из списков личного состава и со всех видов довольствия с 18 февраля 1945 года». Подпись — полковник Травкин.
Лагерный оперуполномоченный пытается завербовать Солженицына. Тот подписывает обязательство сообщать о подготовке побегов и ставит кличку «Ветров», но, по собственному свидетельству, затем ничего не передаёт и больше к оперу не приходит. Эта подпись останется для него одним из самых тяжёлых воспоминаний о первом лагерном годе.
Под Берлином арестован Н. Виткевич — контрразведка нашла у него тот же набор улик, что и у Солженицына: письма и «Резолюцию № 1».
По салюту в 40 залпов, услышанному в камере, догадывается об окончании войны.
Один из последних допросов — с участием военного прокурора подполковника юстиции Котова и помощника начальника отдела Езепова. Этим кончается следствие; в ночь на 29 мая его переводят в Бутырки.
Переведён в Бутырскую тюрьму («первая Бутырка»).
Шестого июня составлено обвинительное заключение по делу Солженицына; 8 июня оно утверждено комиссаром госбезопасности Фёдоровым.
Переведён в «весёлую тюрьму» — Бутырки. Приговор от 7 июля зачитают ему там 27 июля.
Получает первую посылку.
В день «великой амнистии» ОСО НКВД осуждает на 8 лет ИТЛ.
Переведён во внутреннюю пересылку в бывшей Бутырской церкви.
С Красной Пресни отправляет жене первое письмо заключённого — ровно через полгода после последнего фронтового: четыре мелко исписанные, процарапанные бледным карандашом странички, сложенные треугольником.
Этап в ОЛП под Новым Иерусалимом (глиняный карьер).
Просит прислать список сохранившихся от матери учебников английского — особо учебник Берлица и карманный англо-русский словарь Боянуса с международной транскрипцией: всерьёз решил усовершенствовать язык. В том же письме — просьбы о мешочках с завязками, шинельных пуговицах и тёмно-зелёных нитках.
Передаёт через кого-то нелегальное письмо тёте Вероне: «Живётся мне сейчас очень тяжело (всего этого не напишешь по почте, пользуюсь случаем передать это лично). Работаем ежедневно без всяких выходных на тяжёлой физической работе. Питание: 450 гр. плохого — хуже гораздо, чем в Москве — хлеба».
Переведён в Москву — стройлагерь, Большая Калужская, 30.
На Калужской заставе младший лейтенант Невежин назначает Солженицына заведующим производством, но через неделю снимают самого Невежина, и нового начальника, лейтенанта Миронова, лагерные придурки быстро уговаривают, что Солженицын для должности не годится. С 20 сентября он определён учеником в бригаду маляров.
Наташа переезжает в Москву (аспирантура МГУ); свидания дважды в неделю.
Полгода работает помощником нормировщика.
При лагерном опросе объявляет себя «ядерным физиком».
Пишет жене, что больше всего дорожит сейчас «бронировкой сердца от злобы». Полюбил, отвлекаясь от занятий, «копаться в мыслях»: «Иногда подвернётся какая-нибудь интересная новенькая — откладываю её в долгий ящик памяти».
Начинает хлопоты о смягчении наказания.
Опер пытается завербовать под кличкой «Ветров».
Боевая характеристика на бывшего командира 2-й звукобатареи капитана Солженицына: подписана командиром разведдивизиона подполковником Е. Ф. Пшеченко, «с характеристикой согласен» — генерал-майор артиллерии З. Г. Травкин. Составлена для подачи документов на пересмотр дела.
Документ («Тетради», вып. 6) датирован 27 апреля 1946; Огрызко — 26 апреля.
Ещё одна надежда на амнистию не сбывается: «Сегодня очень ждали, хотя слухи и не сходились на 9-м… У всех такая усталость, как будто её в газетах обещали на сегодня». Через два дня после праздника Победы вырвется: «О, как хочется на свободу!»
Узнав, что смягчением наказания по 58-й статье бывает административная высылка, пишет: «В нашу эпоху смешно считать 30 или 40 лет незыблемым, вечным сроком», — и просит поискать географических обзоров Сибири и карту.
Демобилизовавшийся И. М. Соломин навещает бывшего командира в лагере на Калужской. «Да чтоб Илюшка не вздумал приносить чего-нибудь от себя, категорически запрети ему такую глупость, — пишет он жене. — У него сейчас считаные шиши, да ещё впереди у него — устроение новой жизни».
После конфликта вокруг норм выработки Солженицына снимают с места помощника нормировщика и ставят паркетчиком. Работа избивает руки и спину, но именно здесь он перестаёт цепляться за сравнительно лёгкие лагерные должности и записывает своё новое состояние двумя словами: «бронированное сердце».
Этапирован в Бутырки, камера 75 («к специалистам»).
Солженицына доставляют из Бутырок на Лубянку к генералу, который проверяет его знания атомной физики. Он чертит кривую дефекта массы и называет три принципиальных пути создания бомбы, но честно признаётся, что по существу он математик. Этого хватает, чтобы его не вернуть на общие работы.
Представитель 4-го спецотдела МВД отбирает его для работы в специальном конструкторском подразделении. Два месяца в камере № 75 становятся временем бесконечных разговоров с Николаем Андреевичем Семёновым; вместе они придумывают сюжет «Улыбки Будды», позднее включённый во «В круге первом».
Заключение исполняющего обязанности главного военного прокурора Вооружённых сил СССР Ф. Л. Петровского № 2/н-о7863 — на запрос Управляющего делами Президиума Верховного Совета.
Свидание с Н. А. Решетовской в Бутырках; впечатление раздельного свидания «через две решётки» позднее легло в одноимённое стихотворение.
Этапирован в спецтюрьму Рыбинска — авиационная шарашка.
С нового места, из Рыбинска: «Вот уже неделю я на новом месте. И работа ко мне подходит, и я подхожу к работе. Думаю, что буду ею доволен, что параллельно подниму и свои университетские знания, подвыветрившиеся за годы войны».
Стихотворение «Воспоминание о Бутырской тюрьме» написано в конце 1946 года. Комментарий тома 18 не позволяет выбрать день однозначно: «завтрашним праздником» могло быть 7 ноября (тогда написание — 6 ноября) или 5 декабря (4 декабря).
В рыбинских коридорах и на перекурах он возвращается к стихам, которые можно сочинять и хранить в памяти: появляются «Как любил я тебя, Революции день…», «Воспоминание о Бутырской тюрьме» и «Романс» об Ане Бреславской. Чтение «Сталинграда» Виктора Некрасова укрепляет мысль, что и его собственный писательский час ещё придёт.
О случайно попавшей книге: «Сильные, яркие страницы, тонкие и художественно обработанные, там встречаются», — и тут же: «Хочется прочесть какую-нибудь очень-очень хорошую книжку. Скучно без библиотеки».
Переживает ложное известие об освобождении — или его инсценировку.
Этап из Рыбинска в Москву.
Загорская группа занята техническими переводами, но судьбоносной работой становится другая. В библиотеке Солженицын находит четыре тома первого издания словаря Владимира Даля и начинает выписывать слова в самодельные красные и зелёные блокноты: «Как будто я был плоским двухмерным существом, а мне вдруг открыли стереометрию».
Этапирован в Загорск, в оптическую шарашку. Начало работы над словарём Даля.
Из Загорска просит замочек на чемодан — уборщицы могут рыться в вещах — и «несколько порошочков красного стрептоцида, хоть и говорят, что он вредный»: горло подвержено простуде. Жалуется, что с медициной здесь хуже, чем в Рыбинске.
Загорский опер вызывает Солженицына и требует рассказать об «антисоветских взглядах» бывшего подчинённого Ильи Соломина, уже арестованного вместе с группой ростовских студентов. Три часа Солженицын отрицает все обвинения и не подтверждает даже предъявленную ему фразу о «Резолюции № 1».
Первые месяцы в Марфине почти лишены тюремного режима. Солженицын разбирает вывезенный из Германии архив фирмы «Лоренц», получает отдельную библиотечную комнату и среди случайных книг обнаруживает третий том Даля. Словарные занятия, начатые в Загорске, становятся многолетней школой языка.
7 июля группу снимают с загорского объекта, а вечером 9-го двенадцать заключённых везут открытым грузовиком по Ярославскому шоссе. У Останкинского дворца машина сворачивает к бывшей семинарии в селе Марфино. В авторском тексте эти первые узники названы «12 основателей» шарашки. В Марфине назначен библиотекарем.
Военный прокурор войск МВД полковник юстиции Кузьмин отвечает на его жалобу.
Ходатайство о пересмотре дела «оставлено без удовлетворения».
Пишет жене о том, о чём прежде не думал: «Как хочется детей! Зависть берёт смотреть на фотографии чужих сынишек и дочурок! Мне когда-то говорили, что к мужчине с возрастом обязательно приходит потребность детей, — а я не верил. Оказывается, правда».
«Я, моя миленькая, ни в чём решительно не нуждаюсь. Даже лежит картошка — и ту не ем. И шнурков для ботинок, которые я у тебя как-то просил, можешь не передавать, я купил. Только летние тапочки пришли или привези на свидание, коли они сохранились».
Указом Президиума Верховного Совета СССР лишён ордена Отечественной войны 2-й степени.
Знакомство с Д. М. Паниным. Начата поэма «Дороженька».
Слушает по радио трансляцию её концерта: «Я волновался за тебя, хотя ты уже отвыкла волноваться. Тебе не передалось моё волнение? Почему-то я представлял тебя в белом платье, моём любимом, которое, конечно, давно состарилось, и ты его давно не носишь, — и всё-таки я не мог представить тебя ни в чём другом».
Солженицын начинает «Дороженьку» — автобиографическую повесть в стихах. Первую, волжскую главу он читает Панину и Копелеву; написанное запоминает, а случайные клочки после заучивания уничтожает. Работа над поэмой будет продолжаться до самого освобождения из лагеря.
Знакомство с Львом Копелевым на марфинской шарашке. Вызова его из Бутырок добились Панин и Солженицын: доводом было то, что подвалы объекта забиты тысячами папок немецких технических описаний, которых здесь никто не читает, а Копелев — языковед и переводчик. Встречать Новый, 1948 год они сели уже втроём, на койке Панина. Вместе они проживут два с половиной года, до лета 1950-го. В библиотечной комнате трое спорят подолгу: Панин отстаивает христианскую и национальную перспективу, Копелев остаётся марксистом, Солженицын ищет собственный счёт к революции.
хронология Сараскиной: октябрь 1947 — знакомство с Паниным и Копелевым воспоминания Копелева: Панин раньше, сам Копелев привезён в декабре
В самые первые дни знакомства просит Копелева последовательно рассказать ему историю русского революционного движения: важна не полнота, а связь событий и характеристики людей. Условие поставлено прямо — «чтоб без брехни, без замалчивания», с изложением чужих версий и без нажима на его собственные выводы: «не дави на мозги». Эти вечерние перипатетические «семинары по истории» на тюремном дворе идут потом два с половиной года, и в них постоянно вмешивается третий — Панин.
На марфинском объекте постепенно собираются реальные фигуры будущего романа: Сергей Ивашёв-Мусатов — Кондрашёв-Иванов, Михаил Леонтовский — Герасимович, Иван Воробьёв — Мамурин. В течение года переводят Николая Виткевича; школьные друзья снова оказываются рядом и располагают койки изголовьем к изголовью.
Стихотворение «Когда я горестно листаю…». Первые главы повести «Люби революцию».
За скрытым библиотечными полками столом Солженицын начинает автобиографическую повесть «Люби революцию» — на оборотах ведомостей немецкой фирмы «Лоренц», фиолетовыми чернилами. После перевода в другую лабораторию укрытие исчезает, и проза обрывается; рукопись сохранит сотрудница шарашки Анна Васильевна Исаева.
Новый год встречают втроём — с Паниным и Копелевым — на верхней койке Панина: четверть банки сгущённого какао, сахар от завтрака, хлеб от ужина, два котелка кипятку. Панин поднимает кружку: «Я пью за то, чтоб в новом году нам не пришлось голодать… И за нашу дружбу, господа».
Марфино передано из МВД в МГБ (Лаборатория № 1, секретная телефония); ужесточение режима.
На шарашку в Марфино переведён Н. Виткевич.
мемуар Солженицына: осень 1948 Сараскина: весна 1948
«Я так богат в сердце своём, что могу переносить все наружные неприятности. После семи лет разлуки моя уверенность в нашем с тобой будущем счастье только возрастает. Видно, есть разный материал для сердец, и наш с тобой не подвержен воздействию времени».
Свидание с женой в Таганской тюрьме.
Сообщает жене о переводе в Марфино — «за Останкинским парком». Из-за секретности объекта свидания теперь дают редко, примерно раз в полгода: на Калужской заставе она могла видеть его почти каждое воскресенье.
«Родненькая моя! Что касается меня, то, наверное, никогда ещё я не жил в отношении мелочей быта так налажено, как сейчас. У меня большой письменный стол со множеством ящиков».
На свидании жена заявляет о необходимости формального развода.
В акустической лаборатории Солженицын разрабатывает испытания разборчивости речи, подбирая из Даля редкие коренные русские слова: смысл нельзя угадать, если звук принят плохо. Так официальная работа позволяет ему заниматься словарём и днём, а не только по ночам; математика всё явственнее уступает место языку и литературе.
Шарашку передают новому хозяину — МГБ; начальником становится инженер-полковник Антон Михайлович В., тот самый, что экзаменовал Копелева в Бутырках, — прототип Якулова в «Круге первом» и сам бывший зэк, осуждённый в 1930 году по делу Промпартии. Прибывают всё новые партии заключённых специалистов. Солженицын сдаёт библиотеку и добивается, чтобы в новую исследовательскую группу включили Копелева: работать они будут втроём с инженером-экономистом Александром Михайловичем П.
Пишет жене о терпении: «Может быть, сейчас выше твоих сил, но, милая, попробуй воспитывать себя, попробуй научиться труднейшему искусству — быть терпеливой к людям».
Свидание с женой (Лефортово). Начата повесть «Люби революцию».
Кается перед женой в прошлом: в «промахах, нечуткости, грубости, сухости, невнимательности, когда я причинял такую бессмысленную, жестокую, непоправимую боль твоему любящему, нежному, уязвимому сердечку».
«Каким хорошим, сильным и удачливым я казался себе до 27 лет, каким плохим, слабым, беспомощным — теперь… Спокойной ночи, моя Кисонька. Почувствуешь ли ты сегодня мою безмерную тоску по тебе?..»
После увольнения из Московского университета Наталья Решетовская переезжает в Рязань и становится доцентом сельскохозяйственного института. Москва с её тайной мужа-заключённого остаётся позади; новая работа и новая среда быстро отдаляют её от прежней семейной жизни.
Солженицын продолжает «Дороженьку» и пишет «Вечерний снег». В письме жене признаётся, что теперь завидует фотографиям чужих детей, — болезненное признание после многих лет, когда он сам боялся семейного бремени. В это же время Решетовская начинает формальное бракоразводное ходатайство, но откладывает его из-за обязательной публикации в газете.
На марфинской шарашке написано стихотворение «Вечерний снег»; в романе «В круге первом» к 24–26 декабря 1949 года приурочено действие соответствующего эпизода.
В лагере написана поэма «Прусские ночи»; её авторская запись сделана в 1969 году, а отдельное парижское издание вышло в 1974-м.
Возникает замысел рассказа об одном дне зэка.
На общих работах возникает замысел рассказа об одном дне заключённого. Будущего Ивана Денисовича ещё нет на бумаге, но уже собраны его мир и ремесло: зимняя колонна, бригада, раствор, шлакоблоки, лагерная смётка и выученная самим автором гордость хорошего каменщика.
Отказывается войти в криптографическую группу.
«Свидание не состоялось 24-го, как я предполагал, и когда оно теперь будет — не ведаю, 8-го ли, 15-го или ещё позже. В общем, получаются свидания два раза в год».
«Что ж делать, что наша жизнь так сложилась. Больше трёх лет я уговаривал тебя оставить меня. Но ты отказалась — и я счастлив, что это так произошло. Худа никогда не бывает без добра. И в том худе, что я настолько лет от тебя оторван, тоже есть добро».
Последнее свидание с женой (Бутырская тюрьма).
Его заключение по артикуляционным испытаниям хоронит «девятку» — модель самого начальника объекта. Антон Михайлович выслушивает разбор и замечает: огорчает более всего, что хороните вы её «не как дорогого покойника, близкого многим из нас, а как пьяного бродягу, умершего под забором». Солженицын рассказывал об этом смеясь и с гордостью — он был прав и вдвойне доволен, что прищучил «самого»; Копелев, напротив, встревожился. Через несколько дней ему объявляют о переводе на «укрепление» математической группы.
Взят на этап из марфинской шарашки в Бутырку, где пробудет пять недель. Панин вспоминает этот день: они вдвоём мирно беседовали, сгребая листья, когда подошёл младшина и извиняющимся тоном сказал: «Панин и Солженицын, собирайтесь с вещами!» В тот же день обоих отправили в Бутырки.
Оставляет тетради у А. В. Исаевой; Копелеву передаёт блокноты, конспекты по Далю, по истории и философии и растрёпанный томик Есенина — подарок жены с надписью «Всё твоё к тебе вернётся». Конспекты уцелеют и вернутся к нему, Есенина сохранить не удастся.
Начало трёхмесячного этапа в Экибастуз (день начала Корейской войны).
Собрание сочинений, т. 18: этап из Москвы 25 июня 1950 мемуар Солженицына: «кажется, 24 июня»
«Самые сокровенные мои представления о будущем воплощаются в тебе. Сейчас для меня, непохожего на прежнего, все лишения, которые я переношу, по сути дела сводятся только к одному — к тому, что я лишён тебя. Я горячо верю, что наше счастье впереди».
Прикидывает будущее на новом месте: если дадут зачёты — когда отработанный день считают за полтора или два, — «совсем хорошо». И осторожно: «На худой конец, может быть, придётся просить тебя присылать рублей по 50–80 в месяц. А может быть, и обойдусь».
Из Бутырок сообщает, что прочитал книгу В. А. Жданова «Любовь в жизни Толстого»: «Это потрясающая книга. Автор почти ничего не даёт от себя, только цитирует Льва Николаевича, Софью Андреевну и…»
Этап на восток через Южный Урал, Челябинск, Омск, Павлодар.
На Куйбышевской пересылке.
Прибытие в Экибастузский каторжный лагерь (Степлаг); лагерный номер «Щ-232».
Длинное письмо жене из Экибастуза: «От резкого изменения образа жизни сильно устаю, думаю, что через месяцок втянусь. Словарь Даля со мной, но не каждый день успеваю прочесть из него страницу… Четвёртый месяц не слышу ни одного из своих любимых музыкальных произведений, к которым пристрастился, как медведь к мёду». О разнице во времени: «Время, по которому я живу, на три часа впереди твоего времени, ты кончаешь готовиться к лекциям, закрываешь тетрадки, ложишься спать, а я вскакиваю и начинаю трудовой день». И предупреждение: «Пока я буду здесь, видеться нам вовсе не придётся… писать я тебе буду очень редко. Следующее письмо напишу тебе, очевидно, только после ноябрьских праздников», — зато «неограниченно могу получать письма, а также бандероли и посылки». Просит книг: А. Толстого (стихи и драматическая трилогия), стихотворные драмы Островского, Кольцова, лирику Блока — «примерно тот порядок, в котором я их перечислил», но малым весом и не жалко бросить.
Перечень бытовых просьб: пара шерстяных носков, резинка для трусов, пластмассовый стаканчик. «И дальше никаких решительно вещей не надо, не прошу также ничего, требующего специального приготовления, варки, потому что это хлопотно, у меня нет ни сил, ни времени… Чаще, чем раз в месяц, посылок не присылайте, мне неудобно будет их хранить».
Поступает в бригаду каменщиков; работа на стройке (позже дизельная электростанция → «Иван Денисович»).
Открытка тётке: «Вслед за Вашими открытками получил вчера вашу посылку. Очень благодарю за заботу, за внимание, но не лучше ли вам присылать посылки в мягкой упаковке? Меньше хлопот». Просит в октябрьской посылке вдвое меньше луку, яблок не надо — заменить чёрными сухарями, прислать катушку чёрных ниток, пару иголок, марок по 40 копеек, тюбик зубной пасты, простенькую мочалку и пластмассовую чернильницу-непроливайку.
Работает на стройке БУРа; стихотворения «Отсюда не возвращаются», «Отречение», «С верхней полки столыпинского вагона», «Каменщик», «Хлебные чётки».
Открытка: «Дорогая тётя Нина! Вышлите поскорее валенки, можно подшитые, ношенные. Продуктовые посылки в дальнейшем высылайте по истечению 25 — 30 дней, не дожидаясь от меня ответа. Бандероли пока не надо».
Посылка, высланная 16 октября, не дошла: «затребуйте почту, очевидно пропала». Просит впредь слать каждые 25 — 30 дней, не ожидая ответа, и из тех продуктов, которые проще достать; валенки № 29 или 30, открыток, пары две простых носков, оставшуюся пару шерстяных. «Особенно хочется мучного и сладкого».
«Вчера получил, наконец, Вашу чудесную посылку от 16/Х. Большое спасибо. В дальнейшем можете заменять продукты в зависимости от того, что под рукой… получили ли Вы мою просьбу выслать валенки? пришлите открыток, пару карандашей, перьев, книг пока не надо… простите, что доставляю столько хлопот».
Второе и по лимиту последнее письмо жене за 1950 год: «Посылки ваши для меня — источник жизни. Оба раза я чувствовал большой праздник, получив их. Вторая шла почему-то 6 недель, и я совсем извёлся, ожидая её». Просит ватованных рукавиц, обшитых со стороны ладоней грубым материалом, «с расчётом, чтобы я сумел воспользоваться ими в конце зимы»: казённые на работе «буквально горят, не успеваю их латать», а шерстяные носки он поносил пять суток — «уже на пятках дыры».
Стихотворения «Право узника», «Что-то стали фронтовые вёсны…», «Седьмая весна».
Объясняет тётке причину молчания: «С 1/1 были запрещены открытки — ответы на посылки, а сейчас есть надежда, что их вновь разрешат, но полной уверенности у меня нет. Во всяком случае, 5-го марта у меня приняли открытку, в которой я написал о посылках, полученных после 1-го января».
«С наступлением тепла Солженицын начал читать наизусть своё первое произведение — поэму „Дорога“». Собирались под вечер, рассаживались на телогрейках, на подсохшей земле и слушали с восторгом; новые строфы он читал им каждую неделю. Поэма была вдвое с лишним больше «Евгения Онегина», и, чтобы не сбиться и ничего не пропустить, Саня откладывал каждый стих на чётках, подаренных кем-то из западных пареньков. Сам Солженицын называет и состав первой аудитории: в выходной день легли крестообразно на траве, головами друг к другу, чтобы видеть подходы со всех сторон, — бригадир-каменщик Павел Баранюк, Панин и молоденький поэт Киреев; отдельно читал ещё двоим, Юрию Карбе и пожилому поляку-художнику. «Это 1951 год и моя первая аудитория».
Становится бригадиром мехмастерских — на место Панина, которого вольнонаёмный начальник мастерской отвоевал у лагеря под конструкторскую работу. Панин сделал это намеренно: Солженицын всю осень и зиму пробыл на общих работах, и друг считал себя обязанным устроить ему передышку, которая позволила бы отдаться творчеству. Оканчивает «Дороженьку» и слагает в уме пьесу «Пир победителей».
Открытка тётке: «Получил посылку от 25/VII. Пока нет морозов, увеличьте чесноку. Сало режьте, а сахар колите — мне нечем, а зубы не берут. Махорку любой фабрики, но попробуйте не 2-й, а 1-й номер».
Получает от жены «отчуждающую» открытку.
Обретает веру; пишет «Акафист», «Прощание с каторгой».
На общем собрании, созванном, когда после ухода прокурора поползли разговоры о прекращении голодовки, Панин берёт слово и убеждает продолжать: позор, если первым сдастся «Карабас»; кончить можно, только вырвав у прокурора согласие на требования. Предложение прекратить забастовку было провалено. Солженицын сказал ему потом, что это лучший день его жизни: «Твой голос переливался и звенел, как серебро. В твоём облике были убеждения и вера в свою правоту».
Лагерь запирает бараки, пересортировка (отделяют украинцев).
Этой датой помечен донос о подготовке побега, подписанный «Ветровым». Приписывать документ Солженицыну нельзя: подлинность и тождество автора не установлены.
Штурм лагерной тюрьмы: заключённые ломают забор вокруг изолятора, пытаются сбить решётки с окон камеры, где укрыты стукачи, и плещут внутрь горючее. С вышек в темноте наугад бьют пулемёты, потом в зону взводом входят автоматчики, секущие очередями, а за ними надзиратели с железными трубами и дубинками. Пули пробивают лёгкие стены бараков и ранят непричастных; в 9-м бараке убит на своей койке старик, которому через месяц было освобождаться. «По усмешке судьбы, это произошло по новому стилю 22, а по старому — 9 января, день, который ещё до того года отмечался в календаре торжественно-траурным как кровавое воскресенье. А у нас вышел кровавый вторник».
Трёхдневная забастовка-голодовка: ни одна бригада не посылает человека в хлеборезку, кухня сварила, вылила, ещё сварила — и перестала варить. Не голодать разрешено только лежащим при санчасти, работать — только врачам и санитарам. Бастуют три тысячи: украинский лагпункт, отделённый стеной после пересортировки, к забастовке не присоединился. «Этих трёх суток нашей жизни никому из участников не забыть никогда».
Воскресенье. На работу навёрстывать не гонят, только кормят, отдают хлеб за прошлые дни и дают бродить по зоне. Ходят из барака в барак, рассказывают, у кого как прошли эти дни, и настроение у всех праздничное, будто выиграли, а не проиграли: «Пир победителей», — пошутил Панин, уже знавший его пьесу. Начальство ещё раз обещает удовлетворить все законные просьбы; посреди лагеря на линейке ставят стол, и приехавшие из Караганды, Алма-Аты и Москвы чины в белых полушубках предлагают подходить с жалобами.
Во вторник после отбоя бригадиров собирают в предбаннике «для предъявления жалоб» — на деле это форма следствия: дать высказаться, чтобы потом арестовывать верней. Бригадиров вытягивают из рядов, сбивают вопросами — за что режут людей и какие были цели у забастовки, — а ответившего тут же обвиняют в связи с бандитами. Когда складывается тон, при котором обвиняют их, а оправдываются они, Солженицын берёт слово. Это его последний бригадирский день: опухоль росла почти по часам, и, едва раскрыли бараки, он показался врачам и был назначен на операцию.
«Архипелаг»: собрание было во вторник, то есть 29 января хронология Сараскиной: 28 января
Начата пьеса «Пленники».
Едва раскрыли бараки после голодовки, показался врачам и был назначен на операцию, но перевода в больницу пришлось ещё добиваться: после разделения лагпунктов она осталась на украинской половине. В начале февраля Солженицын уходит туда от Панина. «Наша четырёхлетняя жизнь под общим кровом, в теснейшем общении, окончилась»: с марфинской шарашки они не расставались.
Операция по удалению злокачественной опухоли (хирург-заключённый Донис).
Из лагеря большим этапом увозят Павла Баранюка; перед отправкой он заходит проститься с Солженицыным в послеоперационную палату. В те же дни рядом убивают врача Якова Корнфельда, чей ночной разговор с Солженицыным станет одной из ключевых сцен его рассказа о возвращении к вере.
Выписан из больницы; идёт подсобником в литейку.
Наступает последний, восьмой год неволи. Жене: «Ещё раз благодарю вас всех за неустанную заботу обо мне. Ничего, уж так или иначе, но уж осталось много меньше, чем пришлось с 45-го года. Уж в это время на будущий год буду начинать новую жизнь». В открытке тётке в тот же день — с лирической меланхолией: «Я очень сыт с Вашей помощью и совершенно ни в чём не нуждаюсь, кроме счастья, да ещё хотелось бы увидеть живое дерево — полтора года ни одного не видел».
Решетовская оформляет односторонний развод, начинает жизнь с В. С. Сомовым.
Вызван в оперчасть по делу К. Симоняна.
После пятнадцати месяцев неопределённости тётя Нина Решетовская отвечает: «Такова жизнь. Чувства людей с годами меняются. Устраивайте свою жизнь». Солженицын впервые принимает разрыв с облегчением, затем всё же пишет Решетовской и пытается понять, окончательно ли кончилось их супружество; рождается романс «Ты вышла замуж».
Ответ на письмо Решетовской, сообщившей, что у неё другая семья: «Единственная моя! С тобой связано всё, что только было лучшего и безоблачного в моей молодости. Ты согревала моё сердце столько последних лет. Ты спасла мне меня самого. Ты укрепила мои представления о моей будущей исправленной жизни. После всего этого кого ещё я могу полюбить так, как всегда останусь любить тебя — мою или не мою». На этом переписка обрывается почти на год.
В последние месяцы экибастузского срока приказано сменить лагерный номер: «Весь Экибастуз я проходил с номером Щ-232, в последние же месяцы приказали мне сменить на Щ-262. Эти номера я и вывез тайно из Экибастуза, храню и сейчас». Телогрейка с нашивкой «Щ-262» дошла до музейной витрины.
Наряд 9-го управления МГБ СССР — то самое основание ссылки навечно, о котором ему «забудут» сказать и в Экибастузе, и в Джамбуле. VII Ссылка навечно · смерть Сталина 1953
VII
Ссылка навечно · смерть Сталина
1953Стихотворения «Возвращение к звёздам», «Вот и воли клочок…», «Три невесты», «Над „Дороженькой“», «Триумвирам», «Напутствие».
Готовясь к выходу из лагеря, Солженицын мечтает стать сельским учителем и изучает присланные тётей Ниной учебники арифметики и геометрии; на всякий случай берётся также за геодезию. Последнее лагерное стихотворение — «Прощание с каторгой»: впереди ему видится не свобода, а большая советская зона, где придётся скрывать даже собственное писательство.
Тюрьма Джамбула; справка: ссылка навечно в Кок-Терекский р-н Джамбульской обл., под надзор МГБ.
Первоначально намеченный день освобождения; его переносят.
Окончание восьмилетнего срока заключения.
Этап из Экибастуза в ссылку (Павлодар, Омск, Новосибирск).
Ночью этапный поезд из Новосибирска проходит Талды-Курган — город, где Решетовская с матерью были в эвакуации, и притом в ночь на её день рождения. «Я думал, что судьба смеётся: я проезжал Талды-Курган не в какую-нибудь случайную в году ночь, а именно в ночь на 26-е февраля! Я не спал и думал — зачем ещё эта насмешка! Но судьба (она вовсе не „судьба“, у неё другое имя) всегда знает, что делает».
Пытается устроиться в школу; пишет пьесу «Пленники».
2 марта конвоир довозит его поездом до станции Чу и передаёт районному коменданту. На следующий день Солженицын ночует в тюрьме райцентра Новотроицкое, а 4 марта добирается до Кок-Терека. Комендатура сперва определяет ему «домик-курятник», затем разрешает снять угол в частной мазанке. Первую ночь свободы он не спал — полночи ходил под луной: «Поют ишаки! Поют верблюды! И всё поёт во мне: свободен! свободен!»
В. Радзишевский: 3 мар 1953 Сараскина: 2 мар 1953
Среди дня на площади Кок-Терека заговорил два дня молчавший репродуктор: Солженицын узнаёт о смерти Сталина. Сталин умер 5 марта в 21 час 50 минут, а привезли Солженицына в ссылку тремя днями раньше, 3 марта. Этим днём датировано стихотворение «Пятое марта».
Работает плановиком-экономистом в райпотребсоюзе.
Пишет Ире Арсеньевой: «Тётя Нина мне много раз пишет: „нет ничего на свете дороже жизни“. Это совершенно неверно, я знал случаи, когда люди отказывались спасти свою жизнь — ибо для этого должны были пойти на низость. Значит, уже жизнь не выше всего, есть кое-что повыше».
Приглашён учителем математики и физики в среднюю школу Кок-Терека. Молодой завуч-казах пришёл к нему в райпо: «Несите быстро ваш диплом!» — увёз документ в Джамбул на профсоюзную конференцию и через три дня положил перед ним выписку из приказа облоно: назначен и математиком и физиком в оба выпускных класса, за три недели до выпускных экзаменов. За той же самой подписью, что в марте удостоверяла, что школы района укомплектованы полностью.
Начинает записывать «Дороженьку» из памяти.
Знакомство с Н. И. Зубовым; первые проявления метастаз.
Первый урок в коктерекской школе. «Говорить ли о моём счастье — войти в класс и взять мел? Это и было днём моего освобождения, возврата гражданства. Остального, из чего состояла ссылка, я уже больше не замечал».
Ей же — о границе между жертвой для других и жизнью для себя: «Мера всех вещей — человек. Сам».
Подытоживает: «Так вот житейские мелочи изматывают людей больше, чем жизненные катастрофы».
Пишет разысканному брату: «Женился в 40-м году, на пятом курсе, жена у меня была такая замечательная, что уже второй такой найти не надеюсь», — и просит прислать фотографию с женой и детьми, написать о специальности и о том, как жил и живёт.
Получает письмо от Марии Васильевны Крамер, разыскавшей его адрес через Гориных, и отвечает в тот же день.
Просит Иру Арсеньеву продать его ростовские книги: «за Джека можно взять порядочно, он теперь редкость, особенно — полный, он страшно нравится мужской молодёжи в возрасте от 12 до 18 лет да и позже зачастую… Если удастся продать, все деньги — тёте Нине, мне они не нужны, а у неё я в неоплатном долгу». Она всё исполнит, и деньги передаст.
Перебирается в отдельный саманный домик из двух комнат на восточной окраине Кок-Терека.
Последнее письмо Решетовской перед тем, как переписка оборвётся на три года. Он описывает новое жильё: «Мне теперь хорошо думается: 9-го я перешёл в отдельный дом на тихую окраину: ближе 30 метров никто не живёт, а за калиткою моего (пока ещё не моего, но думаю, что будет моего) дома сразу начинается степь — хоть и унылая, но очень тихая, очень пустынная, с приятной игрой полутонов на восходе и на закате — а за степью синеют Чу-Илийские горы». Хозяин собирается дом продавать: «Мне дилемма — или съезжать с квартиры осенью, или покупать его… надо тысячу предметов обихода и радиоприёмник (по музыке соскучился зверски — не слышу её с мая 50-го года!). Правда, зарплата у меня подходящая — номинал 1400, ну 1200 чистых будет». Обстановка спартанская: кровать сколочена из трёх ящиков, вместо стола чемодан, матрас сшил сам и набил стружками. «Ещё нет у меня стола, одеяла, ведра, топора, книжной полки, много ещё чего нет. Всё та же моя бессмертная шинель безотказно мне служит 9 лет, скоро 10-й пойдёт… Много курю, иногда попиваю, стал находить в этом удовольствие». И: «С варкой пищи не устроился никак, питаюсь беспорядочно, сегодня из ташкентского Посылторга получил примус, да что-то не работает».
Решетовская тайно пишет ему, сожалея о втором браке; он зовёт её вернуться, но возобновлённая переписка кончается разочарованием.
Отбывая ссылку в Кок-Тереке, впервые записывает целиком поэму, до тех пор хранившуюся только в памяти, — вместе с лагерными и ссыльными стихами, накопленными с 1946 года и дополненными в 1953-м. В том же году написано обращённое к самой поэме стихотворение «Над „Дороженькой“»: «Дочь моя! Душа моя!» — где автор объясняет, что не может привести в дом женщину, опасаясь, что она станет поэме не матерью, а мачехой.
Посылает М. В. Крамер два экземпляра сентябрьского снимка работы Н. И. Зубова с разными надписями на обороте: «Маленькие мальчики, ставшие взрослыми» и «Молод ещё: первая голова на плечах и шкура неворочена».
О своём состоянии: «Я от работы не устаю, но ослабление внутренней воли жизни, которая была тем выше, чем труднее обстановка жизни, — это ослабление, видимо, и привело к податливости моей болезни». Желудочные боли — «не острые, но надоедливые, почти после каждой еды».
Стихотворение «Поэты русские! Я с болью одинокой…» в комментарии датировано ноябрём–декабрём 1953 года; в автографе, однако, стоит 1952 год.
комментарий тома 18: ноя–дек 1953 автограф: 1952
Вкладывает в письмо Ире то, что написал ещё в Берлике «на случай „смертного“ варианта»: «Ира! Это — не шутка, не блажь, не дурь — это моя последняя (в случае смерти) воля. Выполни её».
Уезжает на обследование в Джамбул; узнаёт, что жить осталось около трёх недель.
Стихотворение «Смерть — не как пропасть, а смерть как гребень…»
Закапывает на участке бутылку из-под шампанского с рукописями своих сочинений. VIII Ссылка · реабилитация · «тихое житьё» 1954 – 1961
«Дорогая Ируся! Результат рентгеноскопии ошеломляющий и опрокидывающий всё. Насколько я понял из этого всего — никакого желудочного заболевания у меня нет, а есть огромная опухоль — и, может быть, злокачественная».
Пишет Н. И. Зубову из Джамбула о приговоре врачей: «Операцию джамбульские хирурги признали невозможной и вообще никакого лечения не предложили — попросту вынесли мне смертный приговор без указания срока».
Возвращается в Кок-Терек, лечится настойкой иссык-кульского корня.
В день тридцатипятилетия: «Вкус жизни ко мне вернулся, наслаждаюсь музыкой, когда удаётся поймать хорошую, наслаждаюсь видом солнца, неба и снега».
«Надо жить и дальше — ну, в общем, как на фронте: жить нужно и хочется, но понимаешь, что твой снаряд может разорваться в любую минуту… На худой конец все свои расчёты с этой жизнью я закончил — чтоб не переживать больше того глухого отчаяния, которое висело надо мной в Экибастузе два года назад».
Солженицын уезжает лечиться в Ташкент. На станции Чу пьяный железнодорожный служащий теряет его ссыльное удостоверение, поезд уходит, и Новый год приходится встретить в зале ожидания. Случайно оказавшийся на станции коктерекский опер разрешает продолжить путь по одному разрешению на поездку.
VIII
Ссылка · реабилитация · «тихое житьё»
1954 – 1961После двух курсов лечения болезнь отступает; начинаются «два года Прекрасной Ссылки».
Уезжает в Ташкент на лечение; ночует в вестибюле онкодиспансера. (Письма Зубову «из Ташкента» уже от 9 янв — значит, выехал в конце декабря.)
Тетради / Сараскина: 2 янв 1954 комментарий к «В круге первом»: 31 дек 1953
Принят в стационар (13-й корпус; врачи Л. А. Дунаева и И. Е. Мейке): лучевая терапия, химиотерапия; принял ≈ 12 000 рентген.
В. Радзишевский: 5 янв 1954 Сараскина: 4 янв 1954
Зовёт Иру приехать в Кок-Терек летом: «Как-то в письмах не раскачаешься иначе, особенно после столь долгого перерыва… если увидимся — поговорим, конечно, не так обрывчиво».
Прямо из ташкентского онкодиспансера, выписавшись 18 февраля, едет в Джамбул — в областную комендатуру, просить разрешение на поездку в Киргизию, в Талас. Из Таласа пять километров пешком в село Иваново-Алексеевка, где у Алексея Кузьмича Кременцова покупает сухой иссык-кульский корень: настоем его он лечился несколько лет и ещё много лет делился с другими больными.
Сведённая краткая запись: «18 февраля — выписался из онкодиспансера, вернулся в Кок-Терек»; по авторскому тексту — из диспансера поехал в Джамбул и Талас.
Пишет Зубовым из ташкентской клиники: «Сегодня утром я сильно настаивал, чтоб меня выписали (по четвергам обход заведующей лучевым отделением), мне ответили: „голова ваша, как хотите, но лечение не кончено“».
Ире Арсеньевой — напутствие, как надо жить: «Очень я недоволен, Ируня, что ты ведёшь такую безумную жизнь. Даже на каникулах ты не знала минутки просвета — да что же от тебя останется? Индус, вставая, два утренних часа сидит в своём садике…»
Пишет пьесу «Республика труда».
Возвращение к жизни вызывает почти физическое опьянение работой. Солженицын пишет лагерную драму «Республика труда» — будущего «Оленя и шалашовку» — и начинает мемуарную «Прекрасную Ссылку». Лунной июньской ночью он читает пьесу Николаю и Елене Зубовым: впервые написанное существует перед ним целиком и может переходить из редакции в редакцию.
Повторный курс лечения в Ташкенте; задумана повесть «Раковый корпус».
О возможной поездке в Ростов: «Это идея, на будущий год, буду жив — попробую. В пределах Средней Азии это теперь нетрудно, а вот за Урал — таких случаев ещё не знаю… Да ведь я и с лечением связан — сразу во все места не попросишься». После этого письма он неожиданно замолкает почти на полгода.
В письме Н. И. Зубову из Ташкента сообщает, что за четыре месяца отдыха опухоль не выросла, но за месяц лечения и не уменьшилась; принимает тезан и пентаксил для поддержки кроветворения. Дата важна для хода второго курса лечения.
После второго курса Солженицын покупает фотоаппарат для пересъёмки рукописей. В недостроенном сарае он фотографирует листы при естественном свете, а Зубов прячет плёнку в переплёт английской книги. Так возникает первый технически продуманный путь спасения архива и возможной передачи текстов за границу.
Второе письмо разысканному брату — сдержаннее прежних.
Заочно сватается к Насте Вестеровской — медсестре, много лет сидевшей в одном лагере с Н. И. и Е. А. Зубовыми, по чьим рассказам он её и знает. Переписка идёт к уговору о браке.
Отвечая на поздравление с днём рождения: «Освобожденья мне, очевидно, не видать и поездки к вам — тоже. Так вот и будем кончать свой век каждый там, кого куда судьба забросила». На этом переписка с Ирой прекращается.
Преподаёт в коктерекской школе; в сентябре начинает роман «В круге первом» (ещё в ссылке).
Московские друзья по шарашке, восстановив связь, без его ведома подают ходатайство по его делу и настаивают, чтобы он действовал, не теряя времени; РайОНО даёт первоклассную характеристику. Заявление на имя Хрущёва было послано следом.
Настю Вестеровскую по отбытии срока отправляют в ссылку не в Кок-Терек, как она просила, а в Караганду; сватовство расстраивается. Переписка длится ещё пять месяцев.
Копелев и Панин узнают его адрес в Кок-Тереке и завязывают переписку. Нашёлся он случайно: Е. И. Панина встретила в Москве Решетовскую, та смогла назвать только Джамбульскую область, и Панина написала в облоно, откуда пришёл адрес кок-терекской школы. Так все московские друзья по шарашке восстановили с ним связь. Сам Копелев пишет, что застали они его ещё под наблюдением онкологов, не оправившимся после операции. Решетовская, заочно с ним разведшаяся, не ответила даже на просьбу прислать чагу; в письмах друзьям прорываются тоска одиночества и ожидание скорой смерти.
В Кок-Тереке Солженицын начинает роман о Марфинской шарашке. Почти два года он отбивается от избытка живого материала и наращивает небольшой замысел до большой книги. О завершении первой редакции 29 мая 1957 года сообщает Зубовым эзоповским языком: «Недавно кончил читать Данте первый раз».
Лев Копелев, товарищ по Марфинской шарашке, узнаёт казахстанский адрес Солженицына. Начинается переписка; Раиса Орлова вспоминала первое прочитанное ей письмо: «Сразу почувствовался незаурядный человек» — очень усталый, но уже вернувшийся к жизни и работе.
Несколько дней в Ташкенте — амбулаторное обследование; межрентгеновский отдых продлён.
В Ташкенте покупает свой первый фотоаппарат «Зоркий» — с прицелом тайно снимать микрофильмы рукописей.
Заявление Хрущёву о снятии ограничений на передвижения.
Датировано обращение о пересмотре дела и реабилитации.
Объявлен указ об амнистии; Солженицын считает, что он должен распространяться и на него, но решение ещё не применено.
В школе к математике, физике и астрономии добавляет электротехнику; месяц замещает учительницу математики в казахском классе. Ученик Сейткерим Кожаназар ради этих уроков перешёл на «двухсменное» обучение и запомнил, как учитель широким шагом устремлялся к столу, принимал стойку «смирно» и произносил: «Здорово, орлы!»
Тётке Решетовской: «В случае освобождения от ссылки я будущим летом обязательно приеду к Вам погостить» — но только погостить: «Устроиться работать в крупном городе — это несбыточно».
О жизни в Кок-Тереке: зарёкся заниматься сельским хозяйством, а с продуктами стало хуже — картошка вместо рубля шестидесяти теперь два пятьдесят — три рубля за килограмм, мука вместо двух — четыре, сахара нет вовсе, так что повторить весеннюю посылку с помидорным вареньем он не сможет.
Обращается к маршалу Г. К. Жукову с просьбой снять ссылку и судимость и вернуть фронтовые награды.
Пишет Копелеву из Казахстана: «Дорогой Лёвчик! По моим расчётам ты не ответил мне на 4 письма, но я не обижаюсь, считая это признаком того, что ты процветаешь и потому захлёбываешься от недостатка времени. Не обижайся и ты на меня, что редко пишу».
В один день пишет заявление на имя Н. С. Хрущёва и письма заместителю председателя Совета министров СССР А. И. Микояну, министру обороны маршалу Г. К. Жукову и Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко, настаивая на полной реабилитации и возврате боевых орденов.
Ещё два заявления: в ЦК КПСС Хрущёву и в Генеральную прокуратуру СССР.
Отмена ссылки для осуждённых по 58-й статье.
О том, где хотел бы осесть: «Мои же требования: 1) красивый подлинно русский пейзаж; 2) школа средняя, а не семилетка» — и добавляет, что он астроном с соответствующим образованием, и скрывать этого в биографии не придётся, поскольку она обелена.
Получил справку об освобождении от ссылки со снятием судимости.
Запрашивает Ивановское и Владимирское облоно о работе в школе.
Получает общегражданский паспорт.
Пишет Решетовской о Евгении Ивановне Зубовой: «Если будешь когда приезжать в Москву и появится охота — загляни к Евгении Ивановне, твоя счастливая встреча с которой полтора года назад вернула мне полмира».
По заявлениям Солженицына начинается дополнительная проверка дела. Военная прокуратура и КГБ допрашивают Николая Виткевича, Наталью Решетовскую и прежних знакомых; собранные показания опровергают формулу об антисоветской организации и готовят основание для судебной отмены приговора.
Уезжает из Кок-Терека.
Приезжает в Москву; на Казанском вокзале встречают Копелев и Панин.
Приезжает с сумкой рукописей на дачу к Копелевым. Вдвоём уходят в лес, и он по-детски радуется берёзам: «Там ведь степь, только голая степь. А это — русский лес». Читает стихи — тоска заключённого о далёкой любимой, — а потом три пьесы: «Пир победителей», «Республику труда» и «Декабристов». Копелев записывает: «Для С. сейчас главное — пьесы. „Я стал слышать, как они говорят… Понимаешь? Они говорят, а я только записываю. Я их вижу и слышу“».
Вечером — встреча с Решетовской у Паниных.
Едет во Владимир устраиваться на работу; посетил Орехово и Торфопродукт.
После освобождения из ссылки заводит тематические пакеты «Ключи революции» — ключевые объяснения и мысли. Сам Солженицын считал 1956 год началом систематической картотеки будущего «Красного Колеса».
Десятидневная поездка в Магнитку близ Златоуста к Н. Бобрышевой.
Разговор со следователем Лубянки о реабилитации.
Забирает у А. В. Исаевой рукописи, сохранённые ею с шарашки.
Возвращается в Москву.
Поездка в Георгиевск, Пятигорск, Кисловодск.
20 августа он едет на станцию Торфопродукт, 21-го поселяется в деревне Мильцево у Матрёны Васильевны Захаровой, а с 24 августа становится учителем Мезиновской средней школы. До школы четыре километра пешком туда и обратно; в избе с фикусами начинается новая, внешне неприметная русская жизнь. Письменный стол и раскладушку он отправил багажом заранее. Ровно через полгода, в четверг 21 февраля 1957 года, Матрёна погибнет под колёсами поезда.
Копелеву — о новом житье, тезисно: «Живу в настоящей (по Далю!) средне-русской избе с „мостами“, „подклетью“, „горницей“ и т. д. Изба эта — в старинной (но по-новому живущей) деревне… В избе (в зимних условиях) у меня отдельной территории нет, живу с бабкой, но очень хорошего нрава». О школе: «всё, что я сделал в Кок-Тереке, надо теперь начинать сначала: ребята ничего не знают, начиная с 5-го класса… И подумать только, что здесь — 180 километров от Москвы». И главное: «Во всех отношениях здесь как будто то, чего я и хотел. И — странно: тягостно мне здесь… Правильно есть у Даля: „Своя воля клад — да черти его стерегут“. 15 лет не имел я свободы выбора и привык жить беспечно, положась на фатум. А теперь вот всё решай сам! — переехал сюда и каждый день думаю — так ли? правильно ли?.. И с женитьбой не знаю, что решать, и вообще с жизнью». Ждёт реабилитации — «интересно, они сообщают бывшему грешнику о реабилитации, когда она состоится, или нужно запрашивать?» — и просит достать подлинный текст постановления Совмина от 8 сентября 1955 года № 1655 «о всяких благах, проистекающих из реабилитации»: «Шкура медведя!» Адрес: «Владимирская обл., Торфопродукт, дер. Мильцево. Мне».
Пишет Решетовской: «Я сам удивляюсь, какой большой сдвиг в твою сторону произошёл во мне за эти два месяца… И всё чаще я начинаю думать, что, может быть, и правда у нас с тобой возможно новое счастье? Ещё недавно это казалось мне так странно».
Ходатайство об отмене постановления ОСО.
Пишет Зубовым после встречи с Решетовской: «Сравнивая с июнем, теперь я понимаю, что значит хотеть нравиться».
В Торфопродукт на три дня приезжает Решетовская — воссоединение бывших супругов.
Проводив её из Нечаевки, уехать новосибирским поездом не смог — ни билетов, ни уговора с проводницей. Встал между вагонами на буфера, упершись руками: «Если нет гололедицы и не пьян, то свалиться там невозможно». В том же письме признаётся, что отвык было дорожить своей жизнью — неизлечимая болезнь этому способствовала, — а теперь смотрит на жизнь совсем иначе.
В Москве во время каникул. Решетовская расстаётся с Сомовым.
Пишет оставшимся в Кок-Тереке Зубовым: «Вчера был (первый раз в жизни!) в Малом — на „Вассе Железновой“. Такое впечатление, что я присутствовал на похоронах искусства».
Военная прокуратура вносит в Военную коллегию Верховного суда СССР представление о его полной реабилитации. Заседание коллегии по этому представлению состоится только 6 февраля 1957 года.
Впервые приезжает в Рязань — «на разведку», к Решетовской; встречает здесь новый, 1957 год, а весной перебирается совсем.
Просит Копелева сжечь все свои письма из Кок-Терека и Торфопродукта. Тот сжигает. В дневнике Копелева это записано рядом с известием о возвращении к нему жены.
Солженицын и Решетовская повторно зарегистрировали брак (Мезиновский поссовет).
Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством полковника юстиции Борисоглебского (члены суда — полковники юстиции Долотцев и Конов) выносит определение № 4н-083/57: постановление Особого совещания при НКВД СССР от 7 июля 1945 года отменить, дело прекратить за отсутствием состава преступления. В определении сказано, что Солженицын «храбро сражался за Родину, неоднократно проявлял личный героизм и увлекал за собой личный состав подразделения».
По определению Военной коллегии оформлена справка о реабилитации; на руки её вручат 2 марта.
Погибла М. В. Захарова — будущая героиня «Матрёнина двора».
Приехал в Рязань на каникулы.
Определение Верховного суда предъявлено ему под расписку по месту жительства (п/о Торфопродукт) Курловским отделением милиции; тогда же вручена справка о реабилитации. Отныне он считался жертвой политических репрессий: восемь лет заключения засчитывались в непрерывный трудовой стаж, три года ссылки — в педагогический, а шарашка — в работу по специальности младшим научным сотрудником.
Приказом министра обороны СССР № 01093 капитана Солженицына, бывшего командира батареи звуковой разведки 794-го ОАРАД, «считать уволенным в запас с 21 марта 1956 года» — по выслуге срока. Календарная выслуга с зачётом времени в заключении — 14 лет 5 месяцев.
Увольняется из Мезиновской школы.
Первая редакция «В круге первом» кончена. Из Мильцева он пишет об этом в Кок-Терек ссыльным друзьям Зубовым, из предосторожности подставляя вместо «Круга» — «Данте», а вместо «писать» и «переписать» — «читать» и «перечитать»: «Недавно кончил читать Данте первый раз, но надо обязательно перечитать ещё и ещё для полной ясности. Это то, знаете, произведение, которое по принципу наибольшей плотности, выросло из небольшого в большое». Роман, задуманный ещё в Марфине и начатый в сентябре 1955-го в Кок-Тереке, писался, таким образом, менее двух лет.
До этого дня он остаётся в посёлке Торфопродукт Владимирской области, учительствуя в мезиновской средней школе. В ночь на 13-е выезжает в Москву, где встречается с Решетовской и проводит неделю у Туркиных.
Прибытие в Рязань (после теплоходного путешествия с женой); начало «тихого житья» (1-й Касимовский пер., 12, кв. 3).
Заявление в Секретариат Президиума Верховного Совета СССР, в отдел учёта и регистрации награждённых, от «капитана запаса Солженицына Александра Исаевича, 1918 г. рождения, проживающего: г. Рязань, 1-й Касимовский пер. 12, кв. 3» — адрес пока будущий, он поселится там лишь 27 июня. «В связи с моей реабилитацией (постановление Военной коллегии Верховного суда от 6 февраля 1957 г.) прошу Вас: 1) возвратить мне орден Отечественной войны II степени, отобранный у меня Внутренней тюрьмой КГБ СССР, г. Москва, 19 февраля 1945 г.; 2) выдать мне орден Красной Звезды, которым я был награждён приказом № 019 по 68-й армейской пушечной артиллерийской Севско-Речицкой бригаде от 8 июля 1944 г.; 3) проверить… факт награждения меня в начале февраля 1945 г. орденом Красного Знамени… 4) рассмотреть вопрос о награждении меня медалями: „За участие в Отечественной войне“, „За взятие Варшавы“, „За взятие Кёнигсберга“… Я принимал участие в этих операциях и считаю себя вправе получить указанные медали».
Отдел наград Президиума Верховного Совета СССР составляет справку о его награждениях орденами и медалями СССР.
Ответ заместителя заведующего отделом наград Президиума Верховного Совета СССР К. Г. Суровцевой по рязанскому адресу: «В дополнение к Вашему заявлению необходимо направить в наш адрес нотариально заверенную копию справки о прекращении в отношении Вас уголовного дела».
Первым из обитателей марфинской шарашки навещает его в Рязани инженер-электрик Николай Андреевич Семёнов — прототип Андрея Андреевича Потапова в «Круге первом»; он работает теперь на строительстве Куйбышевской ГЭС.
Принят учителем физики и астрономии в рязанскую школу № 2.
Указом Президиума Верховного Совета СССР отменён указ от 17 сентября 1947 о лишении ордена Отечественной войны 2-й степени.
В Рязани Солженицын создаёт вторую, затем третью редакцию «В круге первом». Третью он датирует 1958 годом, хотя возвращается к ней и в 1959-м. Рукописи после перепечатки уничтожаются: книга существует в нескольких тесных машинописных экземплярах, каждый из которых нужно спрятать.
Министерство обороны письмом от 17 октября 1957 года просит начальника отдела по награждениям и учёту награждённых ГУК А. Б. Лозовского возвратить направляемые орден Отечественной войны 2-й степени, орден Красной Звезды и медали.
В Рязани ещё раз переписывает на машинке главы 1–5 повести «Люби революцию»; к ним добавляет небольшие отрывки для глав 6 и 7. Рукопись была начата в 1948 году и сохранена после передачи из Марфина.
Копелев возвращается из Рязани, куда ездил с бригадой Госэстрады со вступительным словом к «Коварству и любви» и «Разбойникам». На вокзале его встретил Солженицын — «всё ещё худой и словно бледнее, долгополое пальто, как шинель»; условились, что Копелев заночует у него и будет читать. Читал рукопись «Шарашки» — первую редакцию «В круге первом».
Первые «Крохотки»; замысел «Архипелага ГУЛАГ».
Курс химиотерапии в рязанской онкоклинике.
Поездка в Ленинград за материалами к «Красному Колесу», затем в Псков, Михайловское, Тригорское, Тарту и Таллин. Весь июль в Ленинграде проходит улицы по заранее составленным по старым картам и путеводителям карточкам: на них отмечено, что происходило в каждом доме и на каждой улице; вечерами материал сортируется.
«А перед театральной афишей ахнул: в Александринке — идёт пьеса М. Булгакова „Бег“!» Немедленно купил билеты, пошли с женой. Прежнего восторга — того, что был на «Днях Турбиных» в сорок первом, — не пережил: за плечами стоял уже полный лагерный опыт. «Искомой правды — мало! мало!»; в спектакле ему слышится придавленность и над автором, и над театром, срезанный потолок политической мысли. В тот же ленинградский месяц они берут билеты в Мариинку, Александринку и Михайловский, а в первый вечер, поймав лишние билетики, попадают в Филармонию на Стоковского.
«Мой Булгаков»: спектакль увиден в летние школьные каникулы 1958 года хроника Чупринина: премьера «Бега» в этом театре — 14 ноября 1958
Скандал с присуждением Нобелевской премии Пастернаку.
В Рязани перепечатывает на машинке «Дороженьку»; в сентябре 1965 года рукопись будет сожжена после захвата части архива, но перепечатки сохранятся.
В Москве на Сивцевом Вражке, в квартире сестры Панина, собираются четверо марфинцев: Панин, Копелев, Ивашев-Мусатов и Солженицын.
Копелев, взявшийся руководить его чтением, настоял на «Трёх товарищах» Ремарка; книгу он сначала отдал жене. «Наташа, — сообщает он Копелеву, — просит тебе передать, что „Три товарища“ стали одной из её любимейших книг. И даже я уже начинаю её читать». В том же письме, упомянув, что видел в продаже новеллы Фолкнера, спрашивает, стоящи ли они.
За 45 дней написал рассказ «Один день одного зэка».
Копелеву: «А я стал тебя слушаться: 1) прочёл Симонова „Живые и мёртвые“ 1-ю часть. Получил большое удовольствие, особенно — до той зримой, по-моему, черты, где кончаются личные воспоминания автора (Вайнштейн уезжает, Синцов остаётся у Серпилина)».
Поездка в Ростов за тётями, перевозит их в Рязань.
Закончен «Один день одного зэка»: работа над рассказом, начатая 18 мая, заняла меньше полутора месяцев.
В крымском посёлке Черноморское, у Николая и Елены Зубовых, Солженицын начинает рассказ о своей бывшей хозяйке в Мильцеве — «Не стоит село без праведника». Вместе с копиями пьес, «Дороженьки» и первой версии «Круга» он оставляет друзьям часть архива. В декабре рассказ о Матрёне закончен.
Крымские каникулы кончаются 5 августа: автобус до Симферополя, поезд до Днепропетровска, пароход — в Канев. После суток «сказочного отдыха» едут в Киев, где, раздобыв подробную карту, четыре дня изучают город квартал за кварталом: проникают в Кирилловскую церковь, где идёт реставрация, и любуются фресками Врубеля. Дальше — каникулы в Москве.
Чистовая перепечатка «Одного дня одного зэка».
По точной датировке Н. А. Решетовской завершена первая редакция «Одного дня Ивана Денисовича»; работа шла с летним перерывом. Формула Сараскиной «45 дней» относится к суммарному времени работы, а не к непрерывному календарному сроку.
Копелев в Рязани читает «Один день одного зэка».
Написан сценарий «Знают истину танки».
Заканчивает рассказ «Не стоит село без праведника» — позже он станет «Матрёниным двором».
Он пишет пьесу «Свет, который в тебе» с подзаголовком «Свеча на ветру». Семейные наблюдения у Туркиных и тревога перед бездушной властью техники соединяются в споре о человеческой душе — той самой свече, которую новый век способен либо сберечь, либо погасить.
В Константинове, на родине Есенина. Впечатления велосипедных поездок по Средней России войдут в «Крохотки».
Решетовская привозит рукописи мужа на дачу к Теушам.
Летние поездки дают передышку от школы и материал для короткой прозы: Военно-Сухумская дорога, пятидневный велосипедный путь по Оке, затем Солотча и родина Есенина. В эти недели появляются новые «Крохотки» — не путевые очерки, а сжатые мгновения памяти, природы и исторического слуха.
Сараскина: 16–20 августа — отдых в Солотче и поездка на родину Есенина; т. 1, комментарии: «В Константинове А. С. был 20 июля 1960 г.» (отдельная запись под 20 июля).
Солженицын пишет рассказ «Правая кисть», возвращаясь к ташкентской зиме 1954 года и встрече с умирающим старым революционером. Рассказ читает рязанский врач Николай Иванович Кобозев; медицинский свидетель становится одним из первых читателей прозы, ещё не предназначенной советской печати.
Из-за угрозы рецидива Солженицын проходит курс химиотерапии дома. Болезнь снова входит в повседневность, но уже не отменяет работу: лечение вписано в жёсткий режим учителя, исследователя и подпольного автора.
Письмо в «Литературную газету» — первая попытка обратиться в печать. Газета не напечатала его и не ответила.
В Рязань приезжают Теуши. Обсуждение «Одного дня», чтение «В круге первом».
То же письмо посылает заместителю главного редактора «Литературы и жизни»: «„Литературная газета“ не сочла нужным ни поместить его, ни ответить мне. Посылаю Вам с надеждой, что Вы поступите иначе. Конечно, никого не задевать и ни с кем не ссориться — для редакции проще всего, это ясно».
Отвозит Теушам рукописи на хранение.
Солженицын перепечатывает «Щ-854» в облегчённой редакции: убирает наиболее резкие места и длинный рассказ кавторанга о послевоенном Севастополе. Не зная ещё, зачем это делает, он впервые кладёт опасную рукопись в стол открыто — редкое освобождение от ночной проверки тайников.
Пишет Решетовской о Пушкине: «И у Пушкина есть такие глубокие, между прочим оброненные замечания, которые стоят целых томов по теории искусства. Я раньше не знал им цены».
Он привозит облегчённый «Щ-854» в Москву Льву Копелеву и Раисе Орловой. Орлова читает, не поднимая головы, и не сомневается: «такой барак, такая миска, такой лагерь». Копелев отвечает короче: «Всё правда». Составляют разрешённый список ещё из шести читателей.
По школьным делам едет в Москву, в Академию педагогических наук, и заодно решает навестить Копелева — показать старому приятелю свою повесть. Так «Щ-854» впервые попадает в чужие руки.
Путешествие по Владимиру, Суздалю, Ростову Великому, Загорску; Ленинград, Солотча и Селигер — по озеру с К. И. и Н. К. Кравченками.
Копелев и Орлова осторожно выходят за пределы согласованного списка и дают рассказ ближайшим друзьям. Так «Щ-854» начинает жить как самиздат ещё до редакции: не публично, но уже независимо от воли автора и от его подпольных тайников.
В Рязани гостит Н. И. Зубов.
Открытие XXII съезда КПСС, речь Хрущёва.
Речь Твардовского на XXII съезде КПСС.
Решает передать «Один день» в «Новый мир» через Копелева.
Рукопись в «Новый мир» несёт Р. Д. Орлова — у Копелева, решили они, слишком дурная репутация. Асе Берзер она говорит только: «Наш друг, лагерник». Та отвечает: «После съезда идёт поток лагерных рукописей, боюсь, что не напечатаем ничего», — но обещает прочесть сама и отдать лично Твардовскому. Расчёт был на то, что автору «Василия Тёркина» Иван Денисович Шухов окажется близок; а если нет — рукопись, полежав в редакции, всё равно уйдёт в самиздат.
Пишет Копелеву: «Дорогой Лёвушка! В наших магазинах ни „Тарусских страниц“, ни остального всего пока не появлялось. Но это довольно „нормально“: поступления к нам опаздывают и на два месяца, а иногда вовсе не приходят».
А. С. Берзер, минуя помощников главного редактора, передаёт вернувшемуся из отпуска Твардовскому две рукописи — «Щ-854» и «Софью Петровну» Л. К. Чуковской. Солженицынскую представляет словами «лагерь глазами мужика». В тот же день она отказывается нести «Самому» безымянную вещь: «Я не могу давать анонимную рукопись. Это прекрасная вещь, автору незачем скрываться». Копелев, связанный обещанием хранить имя в тайне, надписывает псевдоним — «А. Рязанский».
Копелев отбивает в Рязань телеграмму: Александр Трифонович восхищён «статьёй» — этим словом они условно называли рукопись.
В день его рождения Твардовский, прочитав «Щ-854», шлёт в Рязань телеграмму: «Прошу возможно срочно приехать редакцию нового мира зпт расходы будут оплачены = Твардовский».
Солженицын в «Новом мире»: знакомство с Твардовским. Тот предлагает считать текст повестью и назвать «Один день Ивана Денисовича». Подписан договор.
Твардовский, уже прочитавший повесть, на лестнице редакции расспрашивает В. Лакшина о впечатлении и обсуждает, как «проложить дорогу повести»: «Напечатать повесть трудно, но…»
Передаёт Твардовскому рассказ «Матрёнин двор». IX «Иван Денисович»: слава и травля 1962 – 1969
IX
«Иван Денисович»: слава и травля
1962 – 1969Перед новым годом Солженицын отвозит Владимиру и Сусанне Теушам на хранение ещё одну часть рукописей. Теперь один текст уже лежит у Твардовского, другие по-прежнему рассредоточены по тайным адресам: выход к печати не отменяет правил подпольной безопасности.
Создаёт компактную машинописную третью редакцию «В круге первом»: 479 листов, по 70 тесных строк с каждой стороны; заканчивает к Пасхе и в первые числа мая отвозит экземпляр Зубовым в Крым. Авторская позднейшая помета «перепечатка 1961» ошибочна: М. Г. Петрова доказывает датировку 1962 годом. Уничтожены первые две рукописные редакции; второй экземпляр компактной машинописи сохранился, а первый был использован при восстановлении «Круга»-96 в 1968-м и сожжён уже после работы.
Перепечатывает на машинке третью редакцию «Круга» — как обычно, с обеих сторон листа, без полей и почти без пробелов. Эту редакцию он тогда считал окончательной и датировал 1958 годом, хотя возвращался к ней и в 1959-м. Рукописи всех трёх первых редакций сожжены из конспиративных соображений.
Первое редакционное обсуждение «Матрёнина двора» в «Новом мире».
Кондратович, отказывая другой лагерной рукописи, отмечает про себя: «Как тут печатать? Мы с очень талантливым Солженицыным и то намучаемся, если вообще сумеем напечатать».
Твардовский готовит публикацию, добывает рецензии.
Делает три фотокопии рукописей для «дальнего хранения», развозит по друзьям (Зубовы, Семёнов, Карбе). Знакомство с Н. И. Столяровой.
Твардовский даёт читать повесть Корнею Чуковскому: тот, «переменив свой железный режим», запоем прочитывает её и пишет нечто вроде рецензии под названием «Литературное чудо». Эренбург отзывается сдержанно: «неплохо, но ничего особенного, форма традиционна».
Отвозит Зубовым в Крым комплект фотокопий.
С. Я. Маршак готовит трёхстраничный отзыв о повести для Твардовского: «Дорогой Александр Трифонович! Только что прочёл повесть Рязанского и, дочитав последние строчки, пожалел, что приходится расставаться…» — и говорит о чувстве авторского достоинства, «какое было присуще только большим писателям».
Лакшин записывает в дневнике: «У Маршака. Старик говорил о Солженицыне — об абсолютной художественной точности его повести».
Путешествие в Сибирь к лагерным друзьям; фотокопии Н. А. Семёнову и Ю. В. Карбе.
Лакшин записывает, что Федин, член редколлегии «Нового мира», очень хвалил повесть: «Вы сами не знаете настоящей художественной цены этой повести Солженицына», — но написать отзыв на бумаге боится.
Твардовский решается послать повесть «на высочайшее». После просмотра Дементьевым он дописывает предисловие к «Одному дню Ивана Денисовича» и в тот же день показывает его Лакшину, вышедшему на первые дни работы в журнале. Лакшин советует убрать не очень искренне звучащий «оптимистический» абзац — Твардовский горячо соглашается: «Да, здесь я пересолодил», — и жирно вычёркивает его наискосок.
Твардовский записывает в дневнике, что садится за предисловие к Солженицыну. В этом отзыве он называет рукопись «рассказом»; окончательную редакцию текста он напечатает при публикации «Одного дня».
Редколлегия «Нового мира» принимает решение печатать «Один день Ивана Денисовича».
Солженицыны в Риге — останавливаются в доме Н. К. Фельдман-Кравченок, подруги Решетовской по университетскому общежитию. Её отец Карлис Либталс, член Учредительного собрания Латвии, посвящает гостя в историю межвоенной Латвии.
На даче Копелевых в Жуковке. Как обычно, первым делом объявляет, сколько часов и минут может пробыть, и начинает задавать заранее приготовленные вопросы — в том числе об Ахматовой. Узнав, что у хозяев есть рукопись «Поэмы без героя», садится читать; все уходят купаться на реку, а он остаётся и переписывает поэму целиком микроскопическим почерком, умещая по две колонки на странице блокнота.
Твардовский записывает в новомирском дневнике: «Сегодня иду с солженицынской вещью к В. С. Лебедеву и одновременно к Черноуцану. Дай бог, дай бог». Поход в ЦК с рукописью «Одного дня» состоялся в начале июля.
Меньше чем через неделю после встречи на Старой площади Лебедев звонит Твардовскому: «Талант баснословный. Но получается: „советская власть без коммунистов“?!» Черноуцан тоже сильно напуган.
Твардовский телеграфно зовёт его на короткую встречу в редакции; на следующий день телеграмма находит адресата в Иркутске.
В. С. Лебедев советует подавать повесть «на высочайшее» с личным письмом Твардовского. Тот зазывает Лакшина в кабинетик Закса, плотно закрывает двери, и они долго правят набросанный им черновик письма Н. С. Хрущёву.
Возвращается в Москву из Сибири.
Обсуждение повести в «Новом мире» по замечаниям референта Хрущёва В. С. Лебедева.
Пишет Зубовым: «Прохождение повести, по мнению А. Тр. и иже, складывается благоприятно. В литературной среде — небывалое единодушие в похвалах. Есть письменные отзывы в незаурядных выражениях… Перед последней инстанцией предложено мне ещё поработать, чем я и занят сейчас».
Заезжает в «Новый мир» отдать выправленную рукопись повести; Анна Берзер читает ему отзыв Твардовского. В тот же день, по её сообщению, состоялось знакомство с Виктором Некрасовым — он давно хотел встретиться. Запись Решетовской в блокноте: «А. передавала С<ане> желание В. Некрасова с ним познакомиться».
После поездки к лагерным друзьям в Сибирь Солженицын возвращается в Москву по срочной телеграмме Твардовского. 23 июля они вместе с редакцией разбирают замечания референта Хрущёва Владимира Лебедева, а 24–26 июля автор делает требуемую правку «Одного дня», стараясь не повредить внутренний строй повести.
Солженицын и Леонид Владимирович Власов совершают велосипедный поход по Латвии и Литве с заездом на хутор к Ольге Звиедре. В дороге Власов делится военными воспоминаниями — из них вырастет «Случай на станции Кочетовка», где он станет прототипом лейтенанта Зотова. Познакомились они случайно весной 1944 года, а в конце пятидесятых Власов разыскал Солженицына и навестил его в Рязани.
Твардовский передаёт рукопись помощнику Хрущёва Лебедеву со своим сопроводительным письмом: «Дорогой Никита Сергеевич! Я не счёл бы возможным посягать на Ваше время по частному литературному делу, если бы не этот поистине исключительный случай… Имя этого автора до сих пор никому не было известно, но завтра может стать одним из замечательных имён нашей литературы».
Письмо Твардовского и рукопись — у помощника Хрущёва В. С. Лебедева; в редакции считают, что «движения пока нет».
«Один день Ивана Денисовича» одобрен Хрущёвым. Между девятым и четырнадцатым В. С. Лебедев читал повесть вслух Хрущёву на юге, в Гаграх; читал и на другой день вечером, а наутро были отложены все государственные дела, Хрущёв позвал Микояна — и слушали второй раз. Пятнадцатого (или шестнадцатого) Лебедев позвонил Твардовскому домой сказать, что повесть понравилась. Твардовский потом рассказывал: «жена ждала меня обедать, всё торопила. У нас вообще-то пуританский стиль отношений в семье, но тут я позвал её с кухни, чтоб всё бросила, и расчувствовался: „Победа, Маша, победа!“». Лебедеву он сказал: «Спасибо, что вы есть, что вы помогли нам», — а тот в ответ: «Спасибо, что вы есть. Видите, правда, она всё же существует». — «Существует-то она существует. Но важно, как её доложить». Тут же велено оттиснуть в типографии двадцать пять экземпляров вёрстки — видимо, для обсуждения.
15 сентября Хрущёв одобряет повесть; 12 октября Президиум ЦК оформляет политическое решение, а 20 октября Хрущёв сообщает Твардовскому, что печатать можно. Так литературная рукопись проходит три разные ступени — личное согласие, партийное решение и разрешение редактору.
Твардовский записывает в дневнике: «В ближайшие дни я должен быть на месте — Н. С. пригласит меня завтра или в какой-нибудь другой день, — словом, Лебедев просил меня не отлучаться, даже в Смоленск».
Ахматова и Чуковская прочли рукопись «Щ-854». Ахматова: «Скажу: для меня три вещи — мой „Реквием“, ваша повесть и вот теперь этот з/к». Там же сказано и то, что разошлось потом по всей стране: «Эту повесть о-бя-зан про-чи-тать и выучить наизусть — каждый гражданин изо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза».
В воскресенье Твардовский лично отвозит двадцать три экземпляра «Одного дня Ивана Денисовича» заведующему Отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпову. Типографские наборы к тому времени убраны в спецхранение под замок; Хрущёв велел раздать экземпляры ведущим партийным вождям.
Президиум ЦК КПСС выносит решение о публикации повести.
Хрущёв принимает Твардовского и объявляет о разрешении печатать повесть. В тот же день в Рязань уходит телеграмма: «Повесть идет одиннадцатым номером журнала поздравляю = Твардовский».
Сообщает Твардовскому, что в середине ноября привезёт ещё рассказ — если «Ивану Денисовичу» ничто не помешает выйти в одиннадцатом номере.
«Один день Ивана Денисовича» поступает в Главлит для контрольного чтения: вечером 23 октября цензор В. С. Голованов читает повесть, утром 24-го докладывает о ней начальнику отдела и передаёт выше. Разрешение ЦК уже было получено; запись показывает техническое прохождение текста через цензуру.
Знакомится с А. А. Ахматовой (у М. С. Петровых, Ново-Хорошевское шоссе) — встречу устроил Л. З. Копелев; привозит ей оттиск «Ивана Денисовича», читает свои стихи и слушает «Реквием». О её молчании: «Я так и думал, что вы не молчите, а пишете что-то, чего нельзя печатать»; «Поэму без героя» он знает наизусть. На стихи о «сиделках тридцать седьмого» отзывается: «Это не вы говорите, это Россия говорит» — «В ваших словах соблазн», возражает Ахматова. О «Реквиеме» же говорит прямо: «Это была трагедия народа, а у вас — только трагедия матери и сына». Она предсказывает ему мгновенную всемирную славу и спрашивает, выдержит ли: «Пастернак не выдержал славы. Выдержать славу очень трудно, в особенности позднюю», — он отвечает, что нервы у него крепкие, он выдержал лагеря. В её записной книжке: «Вчера (28-го) у меня (у Маруси в Москве) был Рязанский (Солженицын). Впечатление ясности, простоты, большого человеческого достоинства. С ним легко с первой минуты»; там же — «Славы не боится. Наверное, не знает, какая она страшная и что влечёт за собой», «Про мои стихи сказал недолжное» и его признание: «Я только боялся сойти с ума в тюрьме». Чуковской она скажет: «Све-то-но-сец!.. Мы и забыли, что такие люди бывают. Глаза, как драгоценные каменья». Копелев вспоминал, что вскоре после этой встречи Солженицын пришёл к ним и на вопрос, кого он считает самым крупным из современных поэтов, ответил: «А мне только Ахматова. Она одна — великая»; ей он передал пачку своих стихов.
Секрет одиннадцатого номера «Нового мира» больше не держится: пошли вёрстки и корректуры. Л. К. Чуковская пишет Л. Пантелееву: «радуйтесь за „Один день з/к“, который выйдет в № 11 „Нового мира“. Вещь в самом деле замечательная, в которую влюбился Твардовский. И вот она печатается».
Читает в Москве корректуру повести.
Одиннадцатый номер «Нового мира» с «Одним днём Ивана Денисовича» подписан к печати.
Ахматова — Чуковской: «Я достаю свой сборник для Александра Исаевича». В том же ноябре подбирает ему подборку из девяти стихотворений — с циклом «Черепки» и дилогией «Из чёрных песен»: почти всё это в печать тогда не шло.
«Известия» печатают рассказ Георгия Шелеста «Самородок», которым редактор газеты Аджубей спешит предварить публикацию «Одного дня Ивана Денисовича», чтобы приписать «Известиям» первооткрытие лагерной темы и сразу задать ей нужное направление: заключённые на Колыме, найдя золотой самородок в полтора килограмма, сдают его властям — «настоящие ленинцы, мыслят по-коммунистически».
Получает письмо Твардовского. Решетовская отмечает в блокноте: «Со второй почтой пришло письмо от Тр<ифоны>ча. Необыкновенное письмо. С<аня> отвечает». Ответ начинается: «Дорогой-дорогой Александр Трифонович!»
Твардовский получает сигнальный экземпляр 11-го номера «Нового мира».
Сараскина и Огрызко: сигнальные экземпляры — 15 ноября; тетрадь цензора у Лакшина и Чупринин: «сигнал» № 11 — 16 ноября.
Ахматова говорит Чуковской, что не уедет в Ленинград, пока не подержит в руках номер «Нового мира» с повестью: «Хочу убедиться, что новая эпоха настала». Номер выходил в эти самые дни, о чём она ещё не знала.
«Новый мир» № 11 с «Одним днём Ивана Денисовича» уходит подписчикам. В «Известиях» статья К. Симонова «О прошлом во имя будущего».
Номер «Нового мира» поступает в продажу. Приезжает к Твардовскому; часа четыре разбирают «Случай на станции Кочетовка». К этому приезду Твардовский с пяти утра перечитал «Праведницу» (будущий «Матрёнин двор») и записал: «Боже мой, писатель. Никаких шуток».
Знакомство с В. Т. Шаламовым.
К нему домой приходит В. С. Матушкин, секретарь рязанской писательской организации.
Редакция получает через Д. А. Поликарпова согласие ЦК отпечатать дополнительно 25 000 экземпляров № 11 «Нового мира». В тот же день цензор фиксирует анонс двух рассказов Солженицына в № 1 за 1963 год.
Редакционная судьба новых текстов стремительно расширяется. «Современник» просит разрешения поставить «Оленя и шалашовку»; рассказ о Матрёне получает нынешнее название. 30 ноября на второй встрече Ахматова надписывает сборник «А. Солженицыну в дни его славы» и по телефону сводит его с Еленой Сергеевной Булгаковой; на следующий день Солженицын впервые приходит к ней на Суворовский бульвар.
Новый цикл редакционной работы. 24 ноября Твардовский передаёт Лакшину два рассказа и сообщает Солженицыну, что не советует печатать или ставить пьесу «Олень и шалашовка». 26 ноября редколлегия обсуждает рассказы: «Не стоит село без праведника» получает название «Матрёнин двор», для второго перебирают «Зелёную фуражку» и «На дежурстве», прежде чем остаётся «Случай на станции Кречетовка». 26 ноября автор привозит окончание пьесы; 27-го Твардовский, дочитав, остаётся при своём: «не нужно ни печатать, ни ставить».
Вторая встреча с Ахматовой (у Н. Н. Глен): дарит ему сборник с надписью «А. Солженицыну в дни его славы» и по телефону знакомит его с Е. С. Булгаковой. Тем же числом помечена и его ответная надпись — на машинописном экземпляре «Одного дня Ивана Денисовича»: «Анне Андреевне Ахматовой, великой русской поэтессе её почитатель».
В Лондоне Алек Флегон, наткнувшись на 11-й номер «Нового мира», фотокопирует повесть и печатает шесть экземпляров. Это первая западная перепечатка «Одного дня» и вообще первое издание Солженицына книгой где бы то ни было в мире; с него началось имя Флегона как издателя. Книжное издание его «Флегон-пресс» вышло уже под 1963 годом (67 с.), тогда же — «Два рассказа», фоторепродукция журнального текста. Сам Солженицын вспоминал о нём без приязни: «Этот шакал стал „постоянный издатель“ Солженицына — ещё от „Ивана Денисовича“».
Принят в Союз писателей РСФСР.
После отрывка из «Кочетовки» в «Правде» пишет Власову — тот и не подозревал, что эпизод его военной биографии пойдёт в печать. Письмо начинается обращением «Дорогой Лёнечка!» и звучит почти извинительно; Власов отвечает, что возражений против использования всего, что Солженицын знает о нём и от него, у него нет.
Первый визит к Е. С. Булгаковой, вдове писателя (Суворовский бульвар). Начало дружбы — до 1968 года.
Выставка МОСХа в Манеже.
Пишет Шаламову из Рязани, отвечая на его большое письмо-разбор «Ивана Денисовича»: «Сердечно благодарю Вас за Ваше письмо-рецензию, удивительную по глубине. В ней скрестились лагерник и художник — и, наверно, уж второй такой мне не получить ни от кого. Отзывы, уже напечатанные или слышанные мною устно, даже смешно было бы сравнивать с Вашей рецензией». Расхождения, пишет он, идут от разноты лагерного опыта — «мой был короче и легче», — а лагерь в повести нарочно взят «очень благополучный и в очень благополучный день»; то, что тяжелее, и тема блатных, «систематически искажаемая в нашей литературе», — предмет других вещей.
Повесть возвращает ему свидетелей ареста. Комдив Евгений Пшеченко пишет Твардовскому, разыскивая автора через редакцию: «я с одним Солженицыным Александром прошёл путь от Орловско-Курской дуги до Восточной Пруссии… и в марте или феврале 1945 г. он был арестован (на фронте) на моих глазах. Хотя он был боевой командир, я и мои подчинённые не знали, за что он был арестован». Тогда же приходит письмо комбата Травкина — оно хранится теперь в его архиве в Троице-Лыкове.
«Реквием», прежде хранившийся только в памяти автора и нескольких друзей, впервые записан в нескольких машинописных экземплярах — вслед за публикацией «Одного дня» и явно под её впечатлением. Эпиграф «Нет, и не под чуждым небосводом…» посоветовал взять Л. З. Копелев. Позже Ахматова включит в поэму строфу «И когда, обезумев от муки, / Шли уже осуждённых полки» — по мнению Чуковской, прямой ответ на упрёк Солженицына, что речь у неё идёт всего лишь об одной судьбе.
Ю. Г. Оксман записывает в «Дневнике, которого я не веду», как отговаривал Ахматову включать «Реквием» в новый сборник: «Она защищалась долго, утверждая, что повесть Солженицына и стихи Бориса Слуцкого о Сталине гораздо сильнее разят сталинскую Россию, чем её „Реквием“».
Матушкин и Можаев уговаривают вступить в Союз писателей.
Встреча руководителей государства с деятелями литературы в Доме приёмов на Ленгорах.
Приглашён в Кремль на встречу Хрущёва с интеллигенцией как «главный именинник». После разгрома художников в Манеже опасается, что «инерция общего поворота» захлестнёт и лагерную литературу. У дверей, когда Хрущёв прошёл стороной, остаётся один Шолохов, вышедший «тоже присутствовать, как царь литературы», — и обойти его нельзя: «Я — шагнул, и так состоялось рукопожатие. Царь не царь, но был он фигурой чересчур влиятельной, и ссориться на первых шагах было ни к чему. Но и — тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного. — Земляки? — улыбался он под малыми усиками, растерянный, и указывая путь сближения. — Донцы! — подтвердил я холодно и несколько угрожающе».
Собираясь вступать в Союз писателей, пишет для него короткую автобиографию: родился в декабре 1918-го в Кисловодске, отца потерял ещё до рождения, окончил физмат Ростовского университета по специальности «математический анализ», война прервала поступление в аспирантуру. Причину ареста в биографической справке долго не могут сформулировать: Твардовский не одобряет «за высказывания против Сталина», сходятся на «необоснованном обвинении».
Из Рязани пишет М. А. Шолохову в Вёшенскую: «Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, помешали мне выразить Вам тогда моё неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного „Тихого Дона“…» Письмо это почтительно настолько же, насколько холодно само рукопожатие тремя днями раньше в его собственном описании.
В Центральном доме литераторов — публичное обсуждение «Одного дня Ивана Денисовича».
«Правда» печатает отрывок из «Случая на станции Кречетовка».
Твардовский пишет ему об отзывах, которые считает особыми: повесть прочли его братья — старший Константин, кузнец в совхозе на Смоленщине, и младший Иван, столяр-модельщик завода в Нижнем Тагиле, — и на обоих она произвела сильнейшее впечатление.
Секретарь ЦК Л. Ф. Ильичёв хвалит повесть на заседании Идеологической комиссии ЦК: «речь идёт о горьких вещах, но она написана не с упаднических позиций. Такие произведения воспитывают уважение к трудовому человеку, и партия их поддерживает». Незадолго до того, на приёме на Ленинских горах, к нему счёл нужным подойти и познакомиться Суслов — прежде на людях никогда не выказывавший расположения к художникам.
Поздравляет Ахматову с Новым годом: «Дали мне вёрстку № 1 „Нового мира“ с моими рассказами, и я с удовольствием обнаружил, что мы с Вами там по соседству. Да будет это символом того, что мы с Вами будем видеться в 1963-м!» Письмо послано из Рязани в Ленинград.
Последние уроки в рязанской школе № 2.
Встречает Новый год с коллективом театра «Современник».
С женой навещает Бориса Можаева и его жену Мильду Шноре на хуторе Уки на берегу Рижского залива, под Салацгривой: с этого года они наезжают туда отдыхать в дом её родителей. «Были мы с женой в Риге, — вспоминал потом Солженицын в очерке памяти Можаева, — побывали и у них. Морские волны гудели рядом».
Готовит «облегчённую» 4-ю редакцию «В круге первом», сократив роман с 96 до 87 глав («Круг»-87); беловая перепечатка с Решетовской закончена 10 янв 1964, в тот же день роман отвезён Л. Копелеву.
Начинает «Раковый корпус» — здесь наконец сходятся два давних замысла: рассказ «Два рака», выросший из услышанного в диспансере рассказа о больном прокуроре, и мысль, пришедшая в день выписки из ташкентской клиники в 1954 году, когда он бродил по городу: «вот была бы повесть о любви!». «Лишь через 8–9 лет, уже перед появлением „Ивана Денисовича“, оба сюжета соединились — и родился „Раковый корпус“. Я начал его в январе 1963». Работа скоро прервалась: повесть показалась автору малозначительной, «на одной линии с „Для пользы дела“», — он написал «Для пользы дела», а «Раковый корпус» забросил и вернулся к нему осенью.
Подписан к печати № 1 «Нового мира» с «Матрёниным двором» и «Случаем на станции Кречетовка». Это производственная дата номера; его выход к читателю сохранён отдельной карточкой 20 января.
Ахматова отвечает на новогоднее поздравление телеграммой, поданной в Москве: «Благодарю новогоднее поздравление скоро поеду Ленинград когда будете Москве приходите = Ахматова».
Письмо Арсению Формакову в Латвию — одно из звеньев их переписки начала шестидесятых.
«Новый мир» № 1 печатает «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кочетовка». В журнале рассказ вышел под изменённым в редакции заглавием «Случай на станции Кречетовка»: настоящее название сочли слишком близким к фамилии Вс. Кочетова.
У больной гриппом Ахматовой лежат первые номера «Нового мира» и «Знамени» — со стихами её самой и с двумя рассказами Солженицына; в тот же день она отдаёт «Реквием» С. Г. Карагановой для Дементьева. Отзывы о рассказах противоположны. О «Матрёнином дворе»: «Удивительная вещь… Удивительно, как могли напечатать… Это пострашнее „Ивана Денисовича“… Ведь у него не Матрёна, а вся русская деревня под паровоз попала и вдребезги». «Случай на станции Кречетовка» она, напротив, сочла неправдивым, а героя — склеенным; возражения Н. Н. Глен, что такие искренне правоверные люди были, и во множестве, её не убедили: «Не было таких людей. О таких в газетах сочиняют. Он его из бумаги склеил. От Солженицына мы другого ждём, только правды, а не этих выдуманных добродетелей».
Анатолий Жигулин записывает в дневнике о «Случае на станции Кречетовка»: «Вещь огромной силы. Прочитал — и словно мне сердце насквозь прострелили! Не могу не думать о рассказе этом. Люди — такие живые, такие выпуклые! И сердце болит от этой живой правды». Днём раньше Александр Яшин записал: «Слава Богу: Русская литература жива. Будет жить и Россия».
Два корреспондента АПН, И. Кашкадаров и Виктор Буханов, ездившие к нему в Рязань, печатают свои отчёты: первый вышел в «Учительской газете» ещё 1 декабря, второй — сегодня в еженедельнике «Литературная Россия». Европе этого мало, и запросы продолжают идти.
Собирает материал для рассказа «Для пользы дела» в рязанском техникуме на улице Циолковского, 19: в начале февраля около двух часов беседует с директором, потом ходит туда до апреля. Действие рассказа начнётся на верхней площадке лестницы у дверей учительской.
Е. Ф. Зворыкина-Эткинд пишет ему первое читательское письмо после «Матрёнина двора»; с него начинается пятнадцатилетняя переписка и дружба. Напечатанное в приложении «3 февраля 1968» — опечатка: сноска и контекст подтверждают 1963 год.
Посол СССР в США А. Ф. Добрынин сообщает: в советское посольство обратился американский кинопродюсер Л. Коэн с известием, что некоторые американские кинокомпании предполагают экранизировать «Один день Ивана Денисовича»; Коэн заявил, что знаком с людьми, намечающими экранизацию, и что следует изучить возможность повлиять на её содержание.
Литературная Москва спорит о «Матрёнином дворе». Критик Ф. М. Левин записывает в дневнике разговор с Борисом Слуцким: «Солженицына Слуцкий считает необыкновенно талантливым (как и Платонова, хотя они разные), но совсем не марксистом. Его Матрёна — христианка».
Третья встреча с Ахматовой (у Ардовых, Замоскворечье); читает ей две главы из одиннадцати поэмы «Дороженька» и спрашивает, стоит ли за неё бороться. Ответ: «Я сказала, что бороться за эту поэму не стоит», — поэма так и осталась ненапечатанной. В тот же день Ахматова говорит Г. В. Глекину о «Матрёнином дворе»: «Я та самая старуха из Солженицына, которая говорит, что ей надоело всех провожать на тот свет».
Твардовский говорит Солженицыну, что сам запретил бы пьесу «Олень и шалашовка», если бы решение зависело от него. Автор позднее приведёт эту реплику в «Телёнке» как ранний признак охлаждения их союза.
Отвечает Е. Ф. Зворыкиной на её февральское письмо: «Такие письма, как Ваше, сообщают мне новое ощущение — влияние на духовную жизнь других людей. Они заставляют ещё внимательнее относиться к каждому слову… Корреспондент я сейчас плохой, отвечаю мало кому и кратко. Новое положение во многом для меня сложно, и не знаю, как я с ним справлюсь».
Начало травли «Нового мира»; нападки на публикации Солженицына.
Записка министра культуры СССР Е. А. Фурцевой в ЦК КПСС о нежелательности экранизации повести в США: экранизация вне пределов Советского Союза «не сможет объективно и достоверно воспроизвести содержание повести».
Вторая встреча руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства проходит в Кремле. 8 марта Хрущёв приводит «Один день Ивана Денисовича» как положительный пример правдивого изображения сталинских репрессий и прямо Солженицына не критикует; общее идеологическое ужесточение, однако, открывает дорогу последующей кампании против писателя и «Нового мира». В белом круглом Екатерининском зале Кремля Хрущёв преобразился: вместо хлебосольного хозяина декабрьской «именинной» встречи — «свирепое чудовище», рычащее на «холуёв западных хозяев». После этой встречи отступать партийным ортодоксам стало некуда, и они возглавили поход против «Ивана Денисовича». Повесть он называет в числе произведений, где «правдиво, с партийных позиций освещается советская действительность» времён культа личности.
Ташкентский врач Л. А. Дунаева отвечает ему тремя письмами, тщательно заполнив обширный вопросник, который он для неё составил, — так собирается фактура «Ракового корпуса».
Помощник Хрущёва В. С. Лебедев отказывает в поддержке постановки «Оленя и шалашовки», считая пьесу в существующем виде непригодной для театра.
«Телёнок»: отказ Лебедева — 21 марта; его записка Хрущёву о том же разговоре датирована 22 марта (Огрызко; «Кремлёвский самосуд»).
Владимир Лебедев докладывает Хрущёву о телефонном звонке писателя: тот «глубоко взволнован» речью и благодарит за «высокую оценку моего скромного труда». Звонок был вызван словами Хрущёва о том, что если литераторы будут увлекаться лагерной темой, это даст материал недругам — и на него, «как на падаль», полетят «огромные, жирные мухи». Помощник, годом раньше сделавший всё, чтобы «Иван Денисович» вышел, на этот раз поддержать не стал: убеждал, что постановка пьесы принесёт больше вреда, чем пользы.
В «Огоньке» (№ 13) выходит статья А. Дымшица «Рассказы о рассказах, заметки о повестях»: автор — талантливый писатель, но «как же здесь узок угол авторского зрения, как тесны рамки показанной в рассказе жизни! Низкий „потолок“ у этого рассказа, над ним не видно неба, света нашей жизни».
Пишет ташкентскому врачу И. Е. Мейке: «Ваш вклад в моё излечение был весьма немал. А моральную поддержку Вы мне оказывали наибольшую — с самого первого дня, когда Вы были дежурным врачом и разрешили мне переночевать на скамейках у рентген-кабинетов».
«Известия» печатают статью В. В. Полторацкого «Матрёнин двор и его окрестности» (московский вечерний выпуск 29 марта, общий — 30-го). Партаппаратчики, недовольные ходом писательского пленума, надавили на редактора «Известий» Аджубея и заставили зятя Хрущёва дать статью с осуждением рассказа. Упрёк критика: писатель «ограничил свой кругозор старым забором Матрёниного двора» — выгляни он за забор, увидел бы в двадцати километрах колхоз «Большевик» и «праведников нового века». С начала апреля газетные нападки на Солженицына и «Новый мир» идут уже открыто.
Решетовская провожает его в Солотчу — укрыться за Окой от нахлынувшей славы. Моста через Оку тогда не было, и в паводок движение из Рязани прекращалось.
Справка Главной редакции политических публикаций АПН о зарубежных откликах на «Один день Ивана Денисовича»: повесть вышла в США в конце января 1963 года сразу двумя изданиями — у Даттона в переводе Ральфа Паркера и у Прэгера, — что для американского книжного дела совершенно необычно.
«Литературная Россия» печатает статью Г. Бровмана «По заветам Ленина» с критикой «Матрёнина двора» — одну из статей весенней кампании 1963 года (раньше вышли статья В. Полторацкого «Матрёнин двор и его окрестности» в «Известиях», 29–30 марта, и письмо В. Колесова в «Советской России», 13 апреля).
Пишет Копелеву из Солотчи: «Продолжают приходить западные издания „Денисовича“ — испанское, японское (зап. герм. не дошло), о французском, словацком, венгерском я, кажется, говорил. Да, ещё финское — вместе с обоими рассказами».
Прямо из Солотчи посылает рукопись нового рассказа в «Новый мир». Это рассказ «Для пользы дела».
Записка Идеологического отдела ЦК КПСС: Фурцева сообщила, что Коэн хотел бы внести предложения об экранизации во время пребывания в Москве, однако в мае он вёл переговоры с директором «Мосфильма» Суриным о совсем другой, совместной советско-американской постановке.
Твардовский записывает для себя: «Новый рассказ Солженицына — сила. Того, что там на полутора листах, хватило бы на „острый, проблемный“ роман», — и отправляет автору телеграмму: «Рассказ очень хорош спасибо ждём вас».
Копелев передаёт ему отклик Генриха Бёлля, прочитавшего «Один день» по дороге на корабле: «Его книга очень меня тронула и глубоко потрясла», — и в тот же день пишет Бёллю: «Александр Солженицын благодарит за привет и добрые слова».
Знакомство с К. И. Чуковским в Переделкине.
Лакшин записывает: «Солженицын подарил мне выпущенный „Советским писателем“ на скорую руку „Один день…“. Издание действительно позорное: мрачная, бесцветная обложка, серая бумага». Автор шутит: «Выпустили „в издании ГУЛАГа“».
Поездка в Ленинград, знакомство с Е. Д. Воронянской. Встречи с Лихачёвым и Травкиным.
Приезжает с женой в Ленинград — пробудут до 9 июля. Останавливаются на улице Гоголя, 16, в той же коммунальной квартире, где жили в 1958-м.
Ленинград и Тарту; знакомство с Ю. М. Лотманом. Впервые после публикации «Ивана Денисовича» работает по отношению Союза писателей в спецхране Публичной библиотеки с прежде закрытыми материалами для «Красного Колеса».
Пишет из Ленинграда Н. Г. Губко, автору разбора «Одного дня Ивана Денисовича» в «Звезде»: «Скажите, когда и где это удобно — или телефон, по которому Вам позвонить. Мы пробудем здесь недельки три… Мой адрес: ул. Гоголя 16 кв. 21 Буковцевой для А. И. (подробнее — не пишите)».
Чуковский пишет ему, негодуя на английский перевод Ральфа Паркера: итальянский, по его мнению, куда пристойнее.
Первая личная встреча Солженицына и Решетовской с семьёй Эткиндов в Ленинграде; обсуждаются школа, литература и новые замыслы.
Присутствует на премьере ленинградского Большого драматического театра: «Карьера Артура Уи» Брехта в переводе Ефима Эткинда, постановка Эрвина Аксера, в ролях Е. Лебедев, В. Полицеймако, С. Юрский, Е. Копелян, В. Рецептер, З. Шарко, В. Стржельчик. Обсуждает спектакль с переводчиком.
Четвёртая и последняя встреча с Ахматовой — в Ленинграде, с женой Н. А. Решетовской и большим букетом, на ул. Широкой (у падчерицы И. Н. Пуниной); резко отзывается о названии поэмы «Реквием». В записной книжке Ахматовой под этим числом, как в дневнике: «Вечером Солженицын с женой (9 час.)».
Ленинград (15 июн – 9 июл) и Тарту; знакомство с Ю. М. Лотманом.
Сараскина датирует поездку в Тарту 6 июля, тогда как по письмам ленинградский срок тянется до 9 июля. Согласовать по имеющимся источникам не удалось; обе даты оставлены как есть.
Возвращение в Рязань; велопоход с посещением Ясной Поляны.
В Ленинграде встречается с бывшим комбригом З. Г. Травкиным и надписывает ему экземпляр «Одного дня Ивана Денисовича». Комментарий тома 18 уточняет день встречи.
Цензура держит «Для пользы дела», не подписывая; на запросы редакции отвечают: «Читаем».
Рассказ подписан цензурой: вымарано слово «забастовка», «волевое руководство» взято в кавычки. Номер подписан к печати 19 июля.
Подписан к печати № 7 «Нового мира» с рассказом «Для пользы дела». В номере, как записывает в тот день Лакшин: Е. Драбкина «Удивительные люди», А. Солженицын «Для пользы дела», Н. Мельников «Строится мост», стихи В. Шефнера, М. Алигер, М. Танка, статья Е. Дороша, рецензии А. Туркова, Ф. Светова, Т. Мотылевой. Цензура держала рассказ с начала месяца.
Во время велосипедной поездки через Ясную Поляну и Калугу он попадает на Куликово поле и к сторожу музейной башни Захару Калите. Внешне почти бессобытийная встреча оставляет такой след, что через два года из неё возникнет рассказ о человеке, который один сторожит историческую память.
Поездка в Солотчу, обдумывает «Раковый корпус».
Две атаки «Литературной газеты» на «Для пользы дела». 31 августа — статья Ю. Барабаша «Что есть справедливость?»; после того как 15 октября Даниил Гранин вступился за рассказ статьёй «Прав ли критик?», 19 октября газета отвечает ему письмом читателя Н. Селиверстова «Сегодняшнее — как позавчерашнее» в рубрике «В спор вступает читатель».
Едва оправившись после тяжёлого инфаркта, перенесённого в конце февраля, критик Ф. М. Левин пишет статью «Творчество Солженицына и его критика» — подробный обзор откликов и разбор трёх первых вещей писателя; первый вариант, сентябрьский, занял 79 машинописных страниц. В октябре он расширяет её обзором критики «Для пользы дела». Статья готовилась для «Вопросов литературы», но так и не вышла: после выдвижения Солженицына на Ленинскую премию редакция просила ограничиться той вещью, по которой шло выдвижение, а четвёртый, уже совсем сокращённый вариант стоял в гранках июньского номера 1964 года — номер вышел без него.
Пишутся первые главы «Ракового корпуса».
Предлагает «Новому миру» под заголовком «Отрывок» четыре главы «В круге первом» на женскую тему — «Изменяй мне!», «Красиво сказать — в тайгу», «Свидание», «Ещё одно» — с письмом: «„Женская тема“, которой посвящён отрывок, тяготеет над моей совестью, я считаю её для себя одним из главных долгов». Редакция печатать отказывается. Сам он относил отказ к лагерной теме — «опять тюремная тема», — но ответное письмо Твардовского говорит о другом: печатать эти главы в отрыве от романа, «оборванного вдруг на полуслове», — «нерасчёт, порча дела»; «не сводите всё дело к одной „женской теме“... роман — это многоголосье».
По дороге из Ростова в Георгиевск посещает бывший дом и имение деда Захара Щербака и исписывает множество листков натурными деталями; впоследствии ими откроется «Август Четырнадцатого».
В Комарове Ахматова спрашивает Чуковскую, читала ли та главы романа о свидании заключённых с жёнами, — и обижается: «Почему же он мне не дал их, ни словечком о них не обмолвился?.. Я так им всегда восхищалась, так счастлива, что до него дожила. За что же он меня обидел?» Он не давал ей «Круга», заподозрив в ней обычную человеческую неспособность держать тайны. «Я круто ошибся», — напишет он в «Телёнке»: «Так и умерла, ничего не прочтя».
«Новый мир» заключает с ним договор на повесть в десять листов. В тот же день Лакшин записывает в дневнике: «приезжал Солженицын… к следующей осени обещает кончить для нас <…> повесть „Раковый корпус“. Речь идёт о ташкентской больнице, где его спасли». Трудностей с печатью автор не предвидел. Возник вопрос, можно ли объявить вещь в проспекте, — Твардовский и вся редакция советовали хотя бы условно переменить название, предлагали «Больные и врачи». Солженицын это отверг.
Твардовский уговаривает переменить название «Ракового корпуса» — хотя бы условно, на «Больные и врачи»: название страшит и может быть принято за символ. Солженицын отказывается: «Манная каша, размазанная по тарелке».
Знакомство с Д. Д. Шостаковичем: получив в Рязани переданное желание композитора видеть его, Солженицын навещает Шостаковича в «композиторском доме» на улице Горького. Шостакович говорит, что хотел бы написать оперу на «Матрёнин двор»: «как вы сумели написать такую удивительную вещь?» — намерению этому не суждено было осуществиться.
Работает над «Раковым корпусом». Написана «Молитва».
Московское отделение Союза писателей проваливает выдвижение Солженицына на Ленинскую премию. Редакция «Нового мира» выдвигает его отдельно; 28 декабря имя писателя появляется в опубликованном списке кандидатов.
Выдвинут на соискание Ленинской премии; собрание секции прозы Союза писателей, выдвинувшее его, вёл Лев Копелев.
Покупает на зарубежные гонорары за «Один день» автомобиль «Москвич»; выбрал машину и пригнал её в Рязань кинорежиссёр-документалист Лев Гроссман — тот самый лагерный знакомый, с которого списан Цезарь Маркович. Назавтра, в день сорокапятилетия, день рождения праздновали вместе, а машину прозвали «Денисом Ивановичем».
«Известия» печатают список девятнадцати кандидатов на Ленинскую премию по литературе — он в нём.
Встречи Нового года с Виткевичем и Можаевым.
Звонит Ахматовой с новогодним поздравлением — она записала в этот день звонки от Твардовского и от него.
В Москве: Фундаментальная библиотека, Центральный военно-исторический архив.
После нескольких дней задержки цензура разрешает статью В. Я. Лакшина «Иван Денисович, его друзья и недруги» — первый большой печатный разбор повести; сигнальный экземпляр № 1 выйдет 27 января.
Вышел сигнальный экземпляр «Нового мира» № 1 со статьёй В. Лакшина об «Иване Денисовиче» — первым большим печатным разбором повести.
Участвует вместе с Твардовским, Бондаревым, Дорошем и Войновичем во встрече «Нового мира» с читателями в московском Доме учителя на Пушечной улице.
В «Правде» статья С. Я. Маршака «Правдивая повесть».
Новая работа в спецхране ленинградской Публичной библиотеки над материалами к «Красному Колесу»: «Петроград властно удерживал его почти весь февраль». Ещё на эту зиму он попросил Е. Д. Воронянскую просматривать редкие издания двадцатых годов и отбирать штрихи эпохи и факты для будущего «Р-17» — «я торопился и широко тогда размахнулся на новую книгу, собирал материалы на все двадцать Узлов сразу, не представлял, что всей жизни не достанет на этакое».
Н. Д. Солженицына: конец января 1964 ранее сверенная канва: с 6 февраля 1964
В Ленинграде; Публичная библиотека. Петербургский роман.
Приходит к Эткиндам в день первого суда над И. А. Бродским: Ефим Эткинд, общественный защитник на этом суде, должен был быть там в пять часов — и в пять же часов пришёл Солженицын, прямо с крейсера «Аврора», куда его звал кавторанг разбирать письма. «Пришёл опять доверчивый, весёлый, ясный, со своей невообразимой улыбкой», — записывает хозяйка дома. Говорят о новом романе и о выдвижении «Одного дня» на Ленинскую премию.
Оставлен в коротком списке кандидатов на Ленинскую премию.
Ахматова — Чуковской: «Счастлива, что дожила до Солженицына». Тогда же огорчена его неучастием в хлопотах об Иосифе Бродском. На слова Паустовского, будто в «Одном дне» звучат антиинтеллигентские ноты, отвечает: «Наша интеллигенция приняла не меньше страданий, чем наш народ. Сам-то он, Солженицын, кто? — народ или интеллигенция? Кто читает и почитает его: народ или интеллигенция? Разделение мнимое и никчёмное».
В день второго суда над Бродским Ефим Эткинд, вернувшись домой, застаёт его у себя, подробно рассказывает о заседании и просит вмешаться — Хрущёв тогда ему благоволил, и больших усилий не потребовалось бы. «Вмешиваться не буду. Ни одному русскому писателю преследования не повредили». На возражение, что у Бродского хрупкая нервная система и он может дойти до самоубийства, отвечает: «Злее будет». Письма в защиту Бродского он тоже не подписал — как Твардовский и Эренбург.
Едет в Ташкент собирать материал для «Ракового корпуса»: встречается с врачами онкоклиники, расспрашивает Дунаеву и Мейке — тех, кто лечил его десять лет назад, — ходит за хирургом А. М. Статниковым. Оттуда с Решетовской — в Самарканд.
Секция Комитета по Ленинским премиям голосует против включения его в окончательный список кандидатов — десять голосов против тринадцати. Из десяти, поданных за него, лишь один принадлежал русскому — его редактору Твардовскому.
Пленум Комитета по Ленинским премиям всё же голосует за включение повести в окончательный список для тайного голосования — тридцать семь против тридцати.
Последнее голосование в Комитете по Ленинским премиям: 20 голосов «за», 50 «против». В тот же день «Правда» печатает приуроченную к голосованию статью; ораторы жали на то, что «голосовать за Солженицына — значит идти против воли партии».
Тайное голосование в Комитете забаллотировало и всех конкурентов Солженицына. Перед самым голосованием партгруппу внутри комитета отдельно обязали голосовать против его кандидатуры. На заседаниях первый секретарь ЦК ВЛКСМ С. Павлов заявил во всеуслышание, что Солженицын сидел не безвинно, а по уголовной статье, — и вынужден был извиниться, когда Твардовский предъявил справку Военной коллегии Верховного суда: «из боевой характеристики видно, что Александр Солженицын с 1942 года до дня ареста в феврале 1945 года находился на фронтах Великой Отечественной войны, храбро сражался за Родину и неоднократно проявлял личный героизм и увлекал за собой личный состав подразделения, которым командовал». Твардовский: «Отвели Солженицына — так нате вам: он всех за собою в прорубь и утянул».
Вместе с Твардовским идёт на фотовыставку Лебедева, устроенную на Кузнецком Мосту: рядом с Маршаком и Фединым выставлена его фотография — либеральная Москва, помня о недавнем провале с Ленинской премией, сочла это поступком. Новомирцы, глядя, как он всегда спешит и нетерпеливо смотрит на часы, зовут его «маньяком утекающего времени».
Твардовский приезжает к Солженицыну в Рязань и несколько майских дней читает «В круге первом» на дому у автора — с ночлегами, застольями, чайком и коньячком, ночными беседами и тайными признаниями. Начало приходится на Пасху. Четвёртого мая на прогулке по рязанскому кремлю он даёт роману высокую оценку, одновременно предлагая снять или смягчить некоторые сталинские главы.
Из «Вопросов литературы» Ф. М. Левину присылают гранки: четвёртый, ещё урезанный вариант его статьи о Солженицыне поставлен в июньский номер. Журнал выйдет без неё — до «малой октябрьской» ещё полгода, но редакция, видимо, уже получила знак сверху.
Твардовский записывает: «Мои соратники по „Н. М.“ читают Солженицына по мере перебелки рукописи… Кажется, их забирает, но уже ясно, что сталинские главы (съёмные, как я их назвал ещё в Рязани) придётся дружными усилиями…»
Обсуждение «Круга» в «Новом мире».
Единственная встреча Солженицына с И. И. Зильбербергом состоялась накануне летнего отъезда в Эстонию. В «Телёнке» автор специально исправляет позднейший перенос этой встречи на июнь 1965 года.
На хуторе Хаава в Эстонии, в укрытии у Арнольда Сузи и его дочери Хели, Солженицын работает над 87-главной редакцией «В круге первом». Одновременно складывается структура «Архипелага ГУЛАГ»: роман о шарашке и книга свидетельств начинают существовать рядом, но требуют разных способов правды.
Работа на хуторе под Выру в Эстонии, в чудесных озёрных местах: дом сняла Е. Д. Воронянская. «Там и проработали мы в три пары рук: на хуторе женщины печатали попеременки вариант „Круга-87“». За лето закончены доработка, перепечатка и сверка «лекарственной» редакции романа.
Становится известно, что издательство «Советский писатель» отклонило сборник рассказов Солженицына.
Из дневника Лакшина: «Лебедев откладывает чтение Солженицына. Намекал, что у Хрущёва могло сложиться мнение, что Твардовский его подвёл, рекомендовав повесть».
Прочитав первые главы «В круге первом», помощник Хрущёва Лебедев объявляет их клеветой на советский строй.
После чтения отобранной редакцией части «В круге первом» В. С. Лебедев возвращает папку Твардовскому и резко возражает против сталинских глав. Для редакции становится ясно, что о публикации романа в сложившейся обстановке речи быть не может.
24 августа Лакшин записывает рассказ Твардовского о резкой реакции Владимира Лебедева на переданную ему часть «Круга первого». Помощник Хрущёва объявил главы «клеветой на советский строй» и посоветовал: «Спрячьте роман подальше, чтобы никто не видел». Человек, через которого прошёл к Хрущёву «Иван Денисович», теперь закрывает дорогу новому роману.
Вернувшись из Эстонии, где сложилась конструкция «Архипелага», встречается с Варламом Шаламовым в московском сквере: они улеглись на траве в отдалении ото всех и говорили в землю — разговор был слишком секретен. Солженицын излагает весь замысел книги и предлагает соавторство: поправить план, а потом разделить, кто какие главы пишет. Ответ — «неожиданно быстрый и категорический отказ»: «Я хочу иметь гарантию, для кого пишу»; «Зачем я буду это писать? Какая разница, что я напишу — и это будет лежать в каком-нибудь другом месте?» Солженицын тяжело поражён: он был уверен, что у Шаламова, как и у него, главное — сохранить память для потомства, хоть без надежды напечатать при жизни. В дневнике Шаламов объяснил отказ иначе: «я надеюсь сказать своё слово в русской прозе, а не появиться в тени такого в общем-то дельца, как Солженицын».
Первого сентября Е. Д. Воронянская звонит Зворыкиной-Эткинд: «у меня для Вас есть кое-что от Александра Исаевича». На следующий день та приходит к ней в библиотеку на улице Герцена; Воронянская уводит гостью в кабинет, запирает дверь и отдаёт рукопись «В круге первом» с сопроводительным письмом автора: из дома не выносить, на дачу не возить, читать только самым близким — «и так, чтобы не пошёл слушок, что „читали в Ленинграде“».
По Москве расходятся слухи, будто Солженицын был полицаем, сидел в немецком лагере и «плохо там себя показал». Василий Смирнов заявляет в «Дружбе народов»: «Да он еврей — настоящая фамилия Солженицер»; на возражение «а как же русский язык, русский склад характера?» отвечает: «Эт-то они умеют, эт-то они умеют...». Накануне читатели звонили в «Новый мир» и требовали опровержения — у редакции впечатление, что слухи кто-то намеренно распускает и раздувает. Добиться печатного опровержения не удалось.
Приезжает утром в Переделкино к Корнею Чуковскому, который ждал его «на днях».
Распространение «Крохоток» в Самиздате.
Во франкфуртских «Гранях» (№ 56) без его разрешения напечатаны «Этюды и крохотные рассказы» — первая его публикация за рубежом. В том же октябре он «с замиранием сердца — и удачно» отправляет на Запад «Круг первый».
Снятие Хрущёва; Зубовы, по прежнему уговору, сжигают его архив.
Тартуские филологи надписывают ему «Блоковский сборник»: «Глубокоуважаемому Александру Исаевичу Солженицыну с искренней любовью и сердечным приветом — авторы этого тома». Подписи: З. Минц, Лотман, V. Adams, Д. Максимов, В. Беззубов, И. Чернов.
После смещения Хрущёва приезжает к Твардовскому на дачу, тревожась за судьбу рукописи: предлагает скрыть существование романа и представить «Раковый корпус» как прежний замысел «В круге первом». Твардовский отказывается лукавить и обещает хранить роман в редакционном несгораемом шкафу.
Через московский аэропорт Вадим Л. Андреев вывозит спрятанную в боковом кармане пиджака микроплёнку с архивом Солженицына — произведениями, созданными за восемнадцать лет, включая эстонскую редакцию «Круга»-87. Связь и отправку организовала Н. И. Столярова; капсула благополучно проходит границу. Отправку ускорило известие о снятии Хрущёва.
Вскоре после снятия Хрущёва Ахматова с Чуковской читают письмо К. И. Чуковского: «В Союзе Писателей выступил Друзин и заявил, что пора призвать к ответу этих хрущевцев: Твардовского и Солженицына». Ахматова: «Ещё бы, давно пора! Ведь это он призвал их к ответу. „Он весь как Божия гроза“. С первого же дня я у него спрашивала, понимает ли он, что скоро его начнут терзать».
В «Новом мире» узнают из письма зарубежной читательницы, что в «Гранях» без разрешения автора появились его ранние эссе. 17 ноября Солженицын приезжает в редакцию и реагирует на известие спокойнее, чем ожидали сотрудники. Сама первая зарубежная публикация датирована в хронологии 24 октября.
Лакшин отмечает в дневнике, что получил ответ на своё письмо о впечатлениях от повторного, более пристального чтения «Круга первого»: он писал, чтобы подбодрить автора, и без утайки назвал вещи своими именами — а это вызвало у Солженицына тревогу.
Частное письмо Шаламова с вопросом «Кто же истинный герой?»: подлинным героем лагеря он считает гуманитарную интеллигенцию. «Ивана Денисовича» в письме он не называет.
В ГМИИ им. Пушкина открывается выставка В. А. Фаворского. Приглашение Солженицыну послано, но на вернисаже он не был; 13 декабря пишет художнику: «Слишком поздно я узнал о Вашей выставке и не успел на ней побывать. <…> А Ваш портрет Достоевского — мой любимый, я его храню».
Твардовский говорит Лакшину, что реплику «Огонька» понял как жалкое оправдание и попытку примазаться к успеху Солженицына.
Лакшин записывает: «Заходят в редакцию разные люди, разговоры о Солженицыне, о статье». В этот день были белорусы Янка Брыль и Адамович, заходил приехавший из Ростова Фоменко, потом Троепольский.
Пьесу «Свеча на ветру» принимают к постановке в московском Театре имени Ленинского комсомола: ставить её хочет новый главный режиссёр Анатолий Эфрос. Спектакль так и не состоялся — пьеса «одно время лежала в литчасти Ленкома». Её не смог напечатать «Новый мир» (1964), не смогли поставить ни Ленком (1965), ни Ленинградский театр Комедии (1966), ни Вахтанговский (1967); пьеса пошла в самиздате, ушла на Запад и была напечатана по-русски в «Гранях» (1969).
После разговора в Гослитиздате обсуждает с Лакшиным будущий сборник и порядок рассказов: «Случай на станции Кречетовка», «Один день Ивана Денисовича», «Матрёнин двор», «Для пользы дела». Проект фиксирует попытку отдельного советского издания, но не означает, что книга тогда вышла.
Пишет из Рязани художнику В. А. Фаворскому.
Заезжает к Лакшину и возвращает данного месяцем раньше «1984» Оруэлла. Отзыв: «Остроумного много, но он не понимает, что и под пятой Старшего Брата всё-таки жизнь есть, а у него жизни нет».
Три недели работает в спецхране ленинградской Публичной библиотеки над материалами для «Красного Колеса»; в Москве друзья берут для него книги из Ленинки и перепечатывают отмеченные места.
Разрыв с Виткевичем. За праздничным столом на Касимовском тот, прочитав первые главы «Круга», объявил, что видит в «Шарашке» нескромность и авторскую претензию на собственную правоту; как партийца роман возмущал его и по существу.
Отвечает из Рязани студентам-филологам МГУ: «Мои милые молодые друзья! Такое письмо, как Ваше, мне дорого особенно: и тем, что Вы молоды, и, значит, Вам, как никому, нужна правда о прошлом».
В алма-атинской «Ленинской смене» — очерк Ю. Кунгурцева «Солженицын в Казахстане»: коктерекские учителя и ученики вспоминают ссыльного математика. Ульмес Баяубаев: «Он никогда не выказывал превосходства взрослого, много знающего человека, держался с нами просто, как с равными». Фридия Черноусова: «Зря это он сделал. Его призвание — педагогика».
За тяжело больного отца отвечает М. В. Фаворская: «Александр Исаевич. Пишу Вам потому, что отец не успел ответить на Ваше письмо, но он его получил. Я читала ему вслух».
Навещает Эткиндов на другой день после бурных перевыборов правления Ленинградского отделения Союза писателей, с которых Эткинд вернулся в три часа ночи и куда утром уехал доголосовывать. Звонок в дверь в пять часов десять минут. Подробно обсуждаются «В круге первом» и пьеса «Свеча на ветру»; он оставляет хозяевам пьесу и две тетрадки читательских писем — таких тетрадок у него восемнадцать.
Решетовская отвечает Е. С. Булгаковой, что на вечер памяти Михаила Афанасьевича они приехать не смогут: «Александр Исаевич до апреля в Рязань не возвратится».
Поездка в Эстонию, на хутор Марты Порт.
Пишет Лакшину: «Дорогой Владимир Яковлевич! С удовольствием прочёл Ваше предисловие. Оставаясь на уровне серии „Народной библиотеки“, Вы очень серьёзно изложили суть дела».
Лакшин записывает рассказ Елены Сергеевны Булгаковой о том, что Солженицын бывал у неё много раз.
Вместе с Б. А. Можаевым ездит по Рязанской и Тамбовской областям — по следам крестьянского восстания начала 1920-х; собирает материал к «Красному Колесу».
Заведён рабочий «Дневник Р-17» — дневник работы над «Красным Колесом».
Записывает в «Дневнике Р-17» о замысле, который станет «Красным Колесом»: «Этот Роман, ещё не написанный, всегда был величайшей любовью моей жизни. Ничего на свете я не любил до такого обмирания сердца». Обнародует это признание он только в декабре 2003 года.
Письмо Д. Д. Шостаковича из Москвы: «Посылаю Вам вышедший из печати клавир моей оперы „Катерина Измайлова“. Конечно, это не компенсация за Ваши произведения. Мне очень хочется, чтобы у Вас было что-то моё, чтобы Вы иногда вспоминали меня». В приписке — адрес для ответа до 12 июля: Репино, Дом композиторов.
По приглашению, переданному через «Новый мир», встречается с П. Н. Демичевым, с апреля ведавшим в ЦК идеологией: приём назначен назавтра после первого приёма Твардовского, на котором тот сказал, что хотел бы видеть и Солженицына. В редакции уговаривали сбрить недавно отпущенную бороду и надеть чёрный костюм с галстуком — в июльскую жару; он не пошёл ни на то, ни на другое. Задачу себе поставил такую: «как можно дальше продвинуть ничейное сосуществование» — преуменьшить объём неопубликованного и добиться, чтобы его оставили в покое. Настороженный вначале, Демичев за два часа беседы потеплел и разоткровенничался: «Несмотря на наши успехи, у нас тяжёлое положение. Мы должны вести борьбу не только внешнюю, но и внутреннюю. У молодёжи — нигилизм, критиканство, а некоторые деятели только и толкают, и толкают её туда».
Запись в «Дневнике Р-17» о назначении самого дневника: «Дневник станет ещё одним действующим лицом в создании романа — моим помощником, критиком и — погонщиком». Там же программное: «Не надо ни в чём насиловать Историю — она сама стелет дорожки для героев».
В дер. Рождество написаны первые строки «Красного Колеса».
В секретной записке Р. А. Руденко и В. Е. Семичастного предложено не бить по Солженицыну прямо, чтобы не поднимать международного шума, а провести дело и обыск у В. Л. Теуша — изолировав таким образом и писателя, и его рукописи.
Относит рукописи «В круге первом» на хранение к В. Л. Теушу — за несколько дней до обыска.
Лакшин отмечает: «Рассказики (и эссе) из „Семьи и школы“ он забрал, слава Богу». Хождения по другим редакциям он на этом не прекращает.
В Москве на улице арестован Андрей Синявский; несколькими днями позже из Новосибирска привозят арестованного там Юлия Даниэля.
Обыск у Теушей и у И. И. Зильберберга; захвачен тайный архив — «В круге первом», пьесы «Пир победителей» и «Республика труда», лагерные стихи и «крохотки». Приходят в промежутке между арестами Синявского восьмого сентября и Даниэля двенадцатого, к обоим адресам одновременно. На допросе Теуши покажут, что часть архива хранится у священника Александра Меня в Тарасовке, где Солженицын не раз бывал.
В Рождестве, в понедельник, узнаёт о захвате архива: с утра он работал за столиком под ивами у Истьи, в 13.45 по расписанию был второй завтрак под «Би-би-си», а к обеду у крыльца показалась Вероника Туркина с известием об обыске.
На концерте Шостаковича в Большом зале консерватории. Беды своей от знакомых не скрывает: пусть как можно больше людей знают об аресте романа и архива.
После изъятия архива просит Твардовского принять один экземпляр «В круге первом» в редакционный сейф для его легализации; Твардовский отказывается хранить уже конфискованный роман.
Корней Чуковский записывает со слов самого Солженицына: «Сейчас ушёл от меня Солженицын… Весь в смятении».
В Переделкине рассказывает Чуковским о беде: седьмого сентября он забрал из сейфа «Нового мира» три экземпляра романа и отвёз друзьям.
Гостит наездами у К. И. Чуковского в Переделкино.
Живёт у Чуковских в Переделкине; читает им «Прусские ночи» — поэму о русском наступлении на Германию. Корней Иванович заносит впечатление в дневник.
С Г. Бёллем на Запад отправлены «Прусские ночи» и сценарий «Знают истину танки».
Секретная записка Семичастного и генерального прокурора Руденко в Секретариат ЦК о судьбе изъятых рукописей — романа «В круге первом» и пьес «Республика труда» и «Пир победителей».
Записка КГБ (В. Е. Семичастного) в ЦК КПСС о захваченном архиве — начало официального «дела Солженицына» в Политбюро.
Сотрудники ЦГАЛИ забирают из Рязани архивные материалы.
Собрание Рязанского отделения Союза писателей; в протоколе отмечено, что на учёте состоит шесть человек — И. Абрамов, Н. Левченко, В. Матушкин, Н. Родин, А. Солженицын, А. Чувакин.
В день Покрова Ахматова помечает в записной книжке: «Звонил S. Придёт в понед<ельник>».
Л. К. Чуковская записывает о полученном от него отзыве на её книгу «„Былое и думы“ Герцена»: «Некоторые его замечания о языке Герцена очень тонки и умны… От него веет молодым Толстым».
В гостях у Е. С. Булгаковой; в ЦДЛ на юбилее С. С. Смирнова.
Новая дарственная надпись от тартуских филологов — на «Трудах по русской и славянской филологии»: «Дорогому Александру Исаевичу Солженицыну с глубоким и искренним уважением». Подписи: Ю. Лотман, Б. Егоров, З. Минц, П. Рейфман, С. Исаков.
Закончены рассказы «Как жаль» и «Захар-Калита».
Передаёт в ЦГАЛИ на хранение машинописный экземпляр «В круге первом» с обширной авторской правкой; тогда же знакомится с М. Г. Петровой, будущим текстологом романа.
«Литературная газета» печатает его заметку о русском языке «Не обычай дёгтем щи белить, на то сметана». Это единственная его газетная публикация в СССР до изгнания — полемика с академиком В. В. Виноградовым.
Пишет Корнею Чуковскому о его книге «От Чехова до наших дней» издания 1908 года: «Я прочёл её с восхищением, всякое другое слово было бы недостаточным. Я никогда не представлял себе, что в опыте нашей отечественной критики есть такое! Книга написана с блеском».
Солженицын обращается в правление Союза писателей РСФСР, направляя копии в ЦК КПСС и «Литературную газету». Он требует прекратить распространяемую против него клевету и защитить писателя от административного запрета; ответа не последует. Это ещё не открытый вызов 1967 года, но уже его ясный предварительный контур.
Корней Чуковский записывает, прочитав его рассказ: «Ну и мастерище. Правая кисть. Опять о бесчеловечьи человеческом».
Первая редакция работы «Евреи в СССР и в будущей России».
Получил квартиру в Рязани (ул. Яблочкова, 1, кв. 11).
Лакшин записывает: «Позвонил и зашёл в ред. Солженицын. Жаловался мне и Дементьеву на А. Т., что тот-де не помогает ему ни в чём: рассказы отверг, рукопись взять отказался, с квартирой не помог».
Вечером 3 декабря на квартире Чуковских сбривает бороду и с двумя чемоданами тайно уезжает; после подготовленного Тэнно маршрута к 5 декабря поселяется у Марты Порт в эстонском «укрывище» для работы над «Архипелагом».
Из больницы ему пишет Владимир Лебедев, бывший помощник Хрущёва по культуре: «Читал Вашу статью о языке в „Литературной газете“. И читал не один, а вместе с М. В. Исаковским (он тоже лежит в больнице). Статья нам обоим понравилась».
Пишет Анне Ахматовой.
Не подписывает письмо 62 московских литераторов в защиту Синявского и Даниэля, направленное XXIII съезду КПСС. Мотив ему приписал биограф Майкл Скэммелл: Солженицын якобы не одобрял писателей, ищущих славы за границей. Скэммелл называет и другую причину — суд отодвинул в тень его собственную беду: изъятие архива и «Круга первого» 11 сентября 1965 года пришлось в точности между арестами Синявского и Даниэля, и в печати об этом почти не говорили. Синявский ответит на упрёк в очерке «Диссидентство как личный опыт»: пересылка рукописей на Запад была не политической акцией, а наилучшим способом сохранить текст — тем же, к какому сам Солженицын прибегал ещё в 1954-м, отправляя микрофильмы А. Л. Толстой в Америку.
Н. И. Столярова знакомит его с А. А. Угримовым — «от начала же с намерением, что и он будет мне помогать». «Сразу же очень понравился мне этот человек — так и дышало от него несомненной надёжностью и — юмором», — вспоминал Солженицын, называвший их в конспиративных записях Евой и Данилой: «с 1966 все замыслы и действия их в помощь мне были общими». Угримов станет ответственным хранителем архива: держал его в нескольких местах, вёл две несовпадающие системы учёта и отбирал хранителей сам, опираясь на опыт Сопротивления, — имён их Солженицыну не сообщал. Ни утечек, ни провалов не случилось.
Снова уезжает в эстонское «Укрывище» — работать над «Архипелагом». «За декабрь-февраль я сделал последнюю редакцию „Архипелага“ — с допиской, переделкой и перепечаткой 70 авторских листов за 81 день — ещё и болея, и печи топя, и готовя сам».
В первом издании «Телёнка» зимовка названа в 73 дня, в Собрании сочинений — в 81. Цифра 81 стоит там дважды и сходится с общим счётом автора: первая зима 65 дней, вторая 81, всего 146 дней в Укрывище.
Окончание следствия по делу В. Л. Теуша.
Приезжает к Эткиндам, отдаёт пьесу режиссёру Н. П. Акимову и долго беседует с хозяевами. «Уехал работать. Работается хорошо. (Но психология Жана Вальжана. Прятаться, не показываться.) Бороду сбрил, стал некрасивее, но милее. Квартиру в Рязани сдают. В „Новом мире“ в 1 № будет, видимо, „Захар-Калита“. Ночевал, убегал, стеснялся», — записывает Е. Ф. Зворыкина-Эткинд.
С изъятыми произведениями знакомится группа ведущих советских писателей.
Твардовский записывает в дневнике, что изъятые при обыске рукописи уже в распоряжении отдела Мелентьева и розданы на прочтение «крупнейшим».
Записка Семичастного в ЦК № 81-С: представляет фотокопии пьесы «Пир победителей», изъятой при обыске у Теуша. Чтения, начатые днями раньше, идут «с согласия Секретариата ЦК КПСС»: изъятое дают читать ведущим писателям, чтобы затем обсудить в Союзе с участием автора.
«Новый мир» (№ 1) выходит с рассказом «Захар-Калита» — последняя его публикация на родине перед двадцатилетним молчанием.
Отдел культуры ЦК отчитывается, кто уже прочёл изъятое у Теуша: секретари правления СП Бровка, Сурков, Грибачёв, Кожевников, Чаковский, Воронков, секретарь СП РСФСР Алексеев, главный редактор «Иностранной литературы» Рюриков; знакомятся Федин, Тихонов, Марков, директор ИМЛИ Анисимов. Рукописей не взяли Леонов и Твардовский — последний сослался на то, что почти всё читал, кроме «Пира победителей», но и его читать отказался. Симонов прочёл только «В круге первом», от остального наотрез отказался.
В ЦК КПСС письмо К. Симонова «О романе А. Солженицына „В круге первом“».
Первый секретарь ЦК КП Узбекистана Ш. Р. Рашидов секретной запиской требует определить Солженицыну «меру наказания»: «Один день Ивана Денисовича» он называет клеветой, «Пир победителей» — антисоветским произведением.
Возвращение из Эстонии. Устройство на новой квартире.
В ЦГАЛИ вводится специальное ограничение доступа сотрудников к материалам Солженицына.
Пишет Копелеву: «Дорогой Лёвушка! Звоню я тебе — телефон Ваш не отвечает. Такая просьба: если „Свеча на ветру“ (тот экземпляр, который был у Акимова) уже у тебя — позвони Ал-дре Исааковне Ремизовой». Театр имени Вахтангова предпринимал тогда последнюю попытку поставить пьесу, режиссёром была назначена Александра Ремизова.
В Рождестве-на-Истье пишет «Раковый корпус».
С трибуны XXIII съезда партии первый секретарь ЦК Компартии Молдавии И. И. Бодюл бранит книги, которые «прямо искажают отдельные этапы жизни советских людей, вроде повести „Один день Ивана Денисовича“, оценённой, кстати, журналом „Новый мир“ как значительная веха в развитии советской литературы». Речь напечатана в «Правде» — в той самой газете, где тремя годами раньше повесть хвалил Ильичёв, а Маршак напечатал о ней «Правдивую повесть».
На даче у К. И. Чуковского в Переделкине написан рассказ «Пасхальный крестный ход».
Отдел культуры ЦК докладывает о статье Барбары Бодэ «Дискуссия вокруг Солженицына» в западногерманском «Ост-Ойропа» (№ 11–12 за 1965): по мнению немецких комментаторов, спор «догматиков» и «либералов» с 1963 года всё больше сходится на личности и книгах Солженицына, а надежды либералов связаны с «Новым миром».
Отдаёт в «Новый мир» первую часть «Ракового корпуса» (обсуждения 18 июн и 19 июл).
Поездка в Ленинград, Вологду, Кириллов, Белозерск, Вытегру, Петрозаводск, Беломорканал.
«Новый мир» дважды обсуждает первую часть «Ракового корпуса». Редакция видит крупную вещь и одновременно ищет путь через цензуру; второе обсуждение не снимает главного вопроса — можно ли напечатать роман, где болезнь отдельного человека становится диагнозом обществу.
Председатель КГБ В. Е. Семичастный докладывает в ЦК: «Продолжает оставаться некоторая настороженность в отношении судьбы Солженицына и его произведений. Писатели, которым была предоставлена возможность ознакомиться с его романом „В круге первом“, мнений не высказывают и этой темы в разговорах стараются избегать. Сам Солженицын открытой активности не проявляет и, создав вокруг себя обстановку изоляции, работает над новым произведением „Раковый корпус“, поддерживая близкие отношения лишь с отдельными писателями, в частности с А. Твардовским и Л. Копелевым. В этой обстановке представлялось бы целесообразным решить вопрос об известных рукописях Солженицына до предстоящего съезда писателей».
Первое письмо к нему М. Г. Петровой — отзыв о «Раковом корпусе», где она, между прочим, называет Вадима Зацырко «любимым и близким» героем автора, «тоже сотканным из автобиографических черт, но другой поры, довоенной (ведь так?)». Четвёртого он отвечает: «Я поражён Вашим письмом — именно Вашей чуткостью и способностью отгадывать то, чего обычно не видят или чего Вы, как будто, совершенно не могли знать обо мне (мои черты, да ещё довоенные, в Зацырко!)». С этого начинается их многолетняя работа над его текстами.
Пишет Л. И. Брежневу — решившись обратиться на самый верх, как только убедился в никчёмности промежуточных чиновных звеньев. Девятнадцатого июля, ещё до решения редакции по «Раковому корпусу», он сказал Твардовскому, что изъятые сочинения читаются избранными лицами по некоему списку и против него настраивают общественное мнение; Твардовский позвонил Черноуцану, и в ЦК его приняли, внимательно выслушали, как будто даже поняли — «но с нулевым результатом: ни обещания, ни предложения, ни совета». Письмо начинается так: «Глубокоуважаемый Леонид Ильич! Скоро уже год как органами госбезопасности изъяты мой роман „В круге первом“ и ещё некоторые рукописи из моего архива». Дальше три просьбы: «Я прошу вас принять меры, чтобы прекратить незаконное тайное издание и распространение моих давних лагерных произведений, изданное же — уничтожить. Я прошу вас снять преграды с печатания моей повести „Раковый корпус“, книги моих рассказов, с постановки моих пьес. Я прошу, чтобы роман „В круге первом“ был мне возвращён, и я мог бы отдать его открытой профессиональной критике». Копия послана Черноуцану. Ответа не последовало никогда и ниоткуда. Твардовского, которого он не уведомил, письмо привело в ярость: оно могло осложнить положение журнала.
Письмо Твардовскому: объявляет себя свободным от всяких обязательств перед «Новым миром» и сообщает, что посылает «Раковый корпус» в другие редакции и не возражает против его распространения.
Пишет Копелеву о последствиях письма Брежневу: «Твардовский от моего вполне благовидно-умеренного письма чуть не взбесился и предал меня едва ли не анафеме. Не ответил, а то второе письмо я написал бы ему не такое».
Автомобильное путешествие на юг: Рославль, Чернигов, Киев, Одесса, Крым, Аскания-Нова, Ялта, Алупка, Старый Крым, Коктебель, Феодосия; обратно Харьков, Курск, Орёл, Спасское-Лутовиново.
Четыре часа читает в Доме культуры Института атомной энергии имени Курчатова главы из «В круге первом», «Ракового корпуса» и «Света, который в тебе». Вечер попадёт в записку КГБ как пример «чтения неопубликованных идейно порочных произведений».
Даёт интервью японской газете «Токио симбун», резко говоря о цензуре и судьбе своих рукописей.
Обсуждение 1-й части «Ракового корпуса» в секции прозы Московской писательской организации (ЦДЛ): «триумф», решение просить ускорить издание. Желающих оказалось слишком много — руководство СП испугалось, сменило дату, назначило дневной час и жёстко проверяло билеты на входе; приехавшую из Ленинграда Е. Ф. Зворыкину он провёл сам, бросив контролёрам через плечо: «Это Екатерина Фёдоровна» — и охрана, решив, что дама из ЦК, пропустила без звука. Л. К. Чуковская в тот же вечер: «Победа полная. Все говорят, что Каверин был боговдохновенен. И Карякин хорош. И Борщаговский. Из негодяев рискнула выступить только Кедрина — и во время её речи многие поднялись и ушли». Назавтра ему не дали выступить в Институте элементоорганических соединений и запретили вечер в Библиотеке Академии общественных наук; зато он читал главы из романа и «Ракового корпуса» в Институте народов Азии. В зале был Анатолий Жигулин и записал в дневнике, каким его увидел: «это совсем не мрачный и не угрюмый человек, каким он нам казался. Крупный, жизнерадостный, очень спокойный и уверенный в себе. Держится отлично, говорит убедительно, просто, говоря только о самом главном. Быстро и чётко ответил на все записки… Поразила его естественная скромность. Он сердечно благодарил всех выступавших. Солженицын буквально покорил аудиторию. Выступление его закончилось радостной овацией».
Интервью японскому журналисту С. Комото.
На другой день после перехвата текста его интервью японскому корреспонденту председатель КГБ Семичастный направляет в ЦК записку: Солженицыну «организовано несколько встреч, в основном с научной и инженерно-технической интеллигенцией, сопровождавшихся чтением неопубликованных идейно порочных произведений» — и первым назван октябрьский вечер в Курчатовском институте.
Три часа выступает в Институте востоковедения перед пятьюстами слушателями — говорит всё, что хотел: о трудностях «Нового мира» и своём в нём положении, о конфискации романа и архива, о закрытом издании его вещей и чтении их по списку, о решимости защититься от клеветы; читает две главы «Ракового корпуса» и отрывки из арестованного «Круга» — о разоблачении стукачей и ничтожестве оперов. «Вот для этого часа я и жил». Институт неделю не мог прийти в себя; из писем слушателей: «Тов. Семичастный запретил, но Солженицын — разрешил! Да разве когда-нибудь бывало у нас в жизни такое?.. Вышли на Лубянку, и впервые эти камни на минуту показались не такими уж устойчивыми, не такими непререкаемыми!»
Солженицын уезжает в эстонское укрытие и завершает основной корпус «Архипелага ГУЛАГ». В конце февраля он завозит в Ленинград экземпляр Елизавете Воронянской для перепечатки, а 27 февраля показывает Эткиндам и письмо будущему съезду писателей. Книга, начатая в 1958-м, становится законченной системой свидетельств.
Объём заготовок к «Красному Колесу» нарастает стремительно, и он разрабатывает план Картотеки — «разветвлённую систему связанных друг с другом картотек», позволяющую функционально группировать хаотически приходящий материал. Картотека размещается в самодельных конвертах из плотной бумаги разного цвета и размера: цвет и размер тоже становятся элементами рубрикации. К пакетам «Ключи революции» добавляется картотека частных линий — «Тамбовская деревня», «Семья в Ростове», «Семья в Петрограде», персонажи второго плана.
В Тарту приезжает Решетовская и неделю живёт с ним на хуторе — условлено об этом было ещё в начале декабря. Три месяца одиночества дались ей тяжело: Рязань становилась невыносимой, а расписание занятий держало на месте.
Решетовская ложится в московскую больницу с уплотнением в груди, обнаруженным в январе: рязанские онкологи велели обследоваться и наблюдаться, но в Москве она решила не медлить. «Мне было настолько невыносимо дома, что „раковый корпус“ казался если не развлечением, то во всяком случае отвлечением». 18-го узелок удалили благополучно, без последствий; Солженицын всё ещё был в Эстонии.
Выйдя из Укрывища, заезжает к Эткиндам в Ленинград. Запись Е. Ф. Зворыкиной: «Проскочил метеором в красивой новой куртке и мокасинах, купл<енных> на финский гонорар. Бодр, прекрасен. Очень счастлив. Гуляли в Лавре. Кончил труд. Показал письмо съезду. Обсудили».
После ленинградской остановки возвращается в Москву из Эстонии. Запись Е. Ц. Чуковской уточняет прежнюю расплывчатую датировку «конец февраля».
Утром уезжает от Чуковских, у которых прожил несколько дней, и возвращается домой в Рязань. Там его наконец ждёт японская газета «Токио симбун» с ноябрьским интервью и большим портретом на восемнадцатой странице — то самое, чьих отзвуков он всю зиму напрасно искал в эфире.
На Секретариате ЦК обсуждают вопрос «О писателе Солженицыне» — «антисоветскую направленность» его произведений. Там же звучит имя Сахарова: «Ему помогают, кстати, крупные учёные, такие как Капица и Сахаров».
Кинодраматург Александр Гладков записывает: Солженицын закончил вторую часть «Ракового корпуса».
Твардовский, прочитав вторую часть «Ракового корпуса», отвергает повесть.
Написано «Письмо к IV съезду писателей СССР».
На даче в Рождестве пишется «Бодался телёнок с дубом».
Встреча с Эткиндами у Ф. М. Левина. Той весной квартира Левиных в проезде Художественного театра, 2 стала местом работы над последней редакцией письма съезду: обсуждать его у Е. Ц. Чуковской, где он часто бывал, осторожный автор не хотел. Условием было не знакомиться с хозяевами — но, узнав от Эткинда, что Левин тоже сидел, Солженицын знакомства захотел. Записки его обычно уничтожались; одна уцелела случайно — в белом конверте без марки и штемпеля: «Мне обязательно надо видеть Вас в этот Ваш приезд… Меня устраивает любое время в эти два дня!»
Пишет о том, как быть, если с ним что-нибудь случится: «Веронька принесёт 16-го все конверты, вы за меня надпишете каждое письмо и отправите без „росписи“. Но этого не будет».
«Письмо IV Всесоюзному съезду писателей» — разослано 250 экземпляров делегатам.
КГБ докладывает в ЦК (№ 1197-С), что начато «массовое распространение» письма IV съезду: оно идёт делегатам и членам Президиума съезда, членам Союза писателей, редакциям газет и журналов. В тот день зафиксирована отправка в Петрозаводск, Минск, Ригу, Махачкалу и в «Литературную Армению».
Приезжает к Чуковским на несколько дней — только что разослал письмо съезду в трёхстах экземплярах.
Съезд открывается 22 мая, но Солженицыну слова не дают. 26-го Георгий Владимов требует от съезда обсудить его обращение; за ним растёт поток писем поддержки. 29 мая Секретариат Союза писателей спорит, следует ли письмо обсуждать или осудить, а 31-го оно появляется в парижской «Le Monde» — внутренний спор становится международным.
Секретариат СП обсуждает «Письмо съезду». С. Михалков с места: «Не обсудить, а осудить!». К. Симонов возражает, что письмо направлено в президиум съезда и что получены письма в поддержку ещё от 86 писателей. Твардовского на секретариат не позвали.
Письмо опубликовано в «Монд».
Павел Когоут читает «Письмо IV съезду» вслух с трибуны съезда чехословацких писателей.
Делегат съезда С. Тока пересылает письмо в ЦК со своей припиской: «так называемое „письмо“ как по содержанию, так и по форме сквозь пронизано клеветой на нашу советскую действительность».
Выступление перед секретарями правления Союза писателей СССР. Марков, Воронков, Сартаков и Соболев заявляют ему, что правление «считает своим долгом публично опровергнуть низкую клевету», распространяемую о нём и его военной биографии. Опровержения не последует: год спустя он напишет, что клевета вместо этого пошла дальше — на закрытых инструктажах и семинарах агитаторов рассказывают, будто он бежал в Арабскую республику или в Англию, а видные лица сожалеют, что он «не умер в лагере».
Приходит в редакцию «Нового мира». Обсуждают, печатать ли «Раковый корпус» целиком или в два приёма; он торопит — до августа собирается уехать работать.
В редакции. Воронков говорит, что письмо читают — прочитали уже четырнадцать человек — и что не хватает экземпляров «Ракового корпуса». Твардовский тут же Солженицыну: «Надо послать». Тот забеспокоился: «У меня последний чистый экземпляр». — «Просят — надо давать. Скажут — снимите подштанники — снимайте, нате вам! Иначе у них будет предлог для демагогии». Готовя экземпляр, вычёркивают «общество, поражённое метастазой» и перепечатывают страницу, но на пушкинском «На всех стихиях человек — тиран… или узник» автор упёрся: «Нет, это уже уступка». — «Но ведь только три строчки! Поймите, три строчки!» Не уступил. «Может быть, мы давно привыкли в таких случаях уступать, — записывает Кондратович, — а для него, арестанта, не было условий для воспитания такой привычки?»
Два документа КГБ за один день. По просьбе Мелентьева в Отдел культуры ЦК направлена «Справка в отношении Солженицына А. И.» (№ 1740-Б) — с упрёком, что в автобиографиях он «по существу ничего не сообщает о своих родных». И записка № 1756-А: по почтовым каналам в СССР засылаются листовка НТС и вырезка из парижской «Русской мысли» с текстом письма съезду; «указанные документы нами конфискуются».
Письмо Главлита в ЦК КПСС об участии Андрея Вознесенского в акциях по защите Солженицына.
Двухнедельное автомобильное путешествие двумя семьями, на двух машинах, с Эткиндами — по местам своего фронтового пути и маршрута армии Самсонова. Маршрут по дневнику Зворыкиной: Рождество — Минск (без заезда в город) — Смоленск — Вильнюс — Каунас (музей Чюрлёниса) — Черняховск — Кёнигсберг (Калининград) — Коса (деревня Морское) — Нида — Клайпеда — Паланга — Кулдига — Тукумс — Меллужи. Под Смоленском он один уходит в деревню Лонница к брату Твардовского, колхозному кузнецу Константину Трифоновичу, и приводит его к костру: тот пьяноват, разговорчив и счастлив, толкует о поэте и его отце, рассказывает, как делает топоры, и уходить не хочет — Эткинд увозит его домой на машине. «Да, прилипчивый мужик, — говорит Солженицын. — Уж на что я отрубистый, а никак не мог его заставить отстать». На стоянке «Белкина заимка» он читает спутникам «Прусские ночи», на последней ночёвке, «Лесное кольцо», делится замыслом новой вещи. Итог Зворыкиной: «интимное и прекрасное общение с этим дивным писателем происходит тогда, когда его читаешь», а в дороге — «дивный юмор, бодрость, энергия, покровительство, командирство».
Пишет ободряющее письмо тяжело больному Александру Яшину, сообщая, что намерен навестить его в больнице: «Дорогой Александр Яковлевич! Мне передали, что Вы — в нелёгком состоянии. Знаю я этот колодец, сам в нём был. Но всё-таки неба кусочек оттуда виден… Почувствуйте! — очень желаю Вам всяческого добра — спокойствия, сдержанности, здоровья». Разговор так и не состоялся.
На собрании пропагандистов Свердловского района письмо к съезду называют «анархическим»; Фурцева возмущается: «Он нам жить не даёт! работать не даёт!»
Секретариат ЦК рассматривает вопрос «О поведении и взглядах Солженицына» по записке отдела культуры ЦК от 13 июля. Демичев предлагает разослать письмо партийному активу — за рубежом о писателе говорят много, нужен отпор; Кириленко и Устинов против: «не нужно заострять внимание». Суслов подводит итог — поручить Союзу писателей ускорить рассмотрение и дать принципиальную оценку.
Солженицын и Решетовская приезжают в Ленинград; после онкологической консультации ему срочно делают операцию на языке. Затем он встречается с Эткиндами и едет в Ушково. Встречу условились назначить на этот день ещё 21 июля, прощаясь в Меллужах после совместной автомобильной поездки.
Андропов докладывает о В. Медведеве и Н. Павленчуке, размножавших «В круге первом», и предлагает изъять машинописи.
После операции приезжает к Эткиндам в Ушково; на следующий день гуляет с хозяевами и читает им стихи В. Т. Шаламова.
В редакции говорят о деньгах: договор за «Круг» не списан. «2700 р. списать нелегко… И дать сразу новый аванс после списания ещё труднее. А денег у Солженицына нет. Это ясно». На вопрос, правда ли, что ему вернули конфискованный архив, он засмеялся: «Это централизованные слухи. Специально распускают, чтобы создать впечатление, что со мной всё в порядке».
Шолохов называет его безумным и антисоветским и требует исключения из Союза писателей.
Письмо в Секретариат правления СП СССР: «Настаиваю на опубликовании безотлагательно» (о судьбе «Ракового корпуса»).
Андропов направляет в ЦК копии двух его писем от 12 сентября — Твардовскому и в Секретариат правления СП: «Секретариат СП тянет, тянет, и время уходит непростительно». Обращение ко всем секретарям разом КГБ читает как требование вмешаться в судьбу «Ракового корпуса».
Алексей Костерин пишет Михаилу Шолохову открытое письмо в защиту обращения Солженицына: спор о цензуре он называет вопросом достоинства всей литературы. 21 сентября председатель КГБ Семичастный пересылает текст в Отдел культуры ЦК. Частная писательская солидарность снова превращается для аппарата в секретный материал наблюдения.
Собрания секретариата СП СССР по «делу Солженицына» («Шевардино» и «Бородино»).
Отдел культуры докладывает ЦК о сентябрьском заседании Секретариата СП. К записке подшит отзыв Константина Симонова, читавшего роман «по поручению ЦК КПСС»: «буду только рад, если будет сочтено полезным познакомить автора с изложенным здесь мнением о его романе».
В Ленинграде, в Доме печати, главный редактор «Правды» М. В. Зимянин выступает с изложением официальной позиции по его делу; текст выступления расходится в самиздатских сводках наряду с документами сентябрьского секретариата.
Пишет Первое дополнение к «Телёнку».
Второй день гостит у Чуковских в Москве — весёлый, ясный, кипучий.
Обращается с письмом в ЦК КПСС, требуя в кратчайший срок издать «Раковый корпус» и ранее опубликованные вещи. В аппарате формулировку признают недопустимой по форме.
Концерт Ростроповича в Рязани; знакомство с ним.
На вопрос, каково ему жить под запретом, отвечает, что чувствует полную свободу говорить то, что думает.
Снова приходит в редакцию и собирается навестить заболевшего Твардовского на даче. В тот же день в ЦК Хитрову дают понять: публикация «Ракового корпуса» связана с требованием, чтобы автор выступил против зарубежной кампании.
Солженицын и В. Лакшин — у Твардовского на даче. План: набрать роман целиком, но напечатать пока первые восемь глав («только больница, больные») со сноской «главы из романа» — расчёт на то, что спокойным главам труднее сказать «нет», чем всему роману.
По поручению Секретариата правления СП СССР к нему обращается оргсекретарь Константин Воронков: на сентябрьском заседании, где обсуждались его письма, товарищи сочли, что у него была «достаточная во времени возможность тщательно обдумать всё», — и теперь ему предлагают выступить публично и определить своё отношение к кампании, поднятой вокруг него зарубежной пропагандой.
Пытается в Солотче начать «Р-17».
Письмо в Секретариат правления СП СССР с шестью вопросами: о клевете, о библиотечном запрете и цензуре самого его имени, о судьбе «Ракового корпуса», о международной защите авторских прав, о незаконном закрытом издании конфискованного архива и о возврате архива вместе с «Кругом».
Кондратович везёт Твардовскому его письмо с копиями переписки с Воронковым: что Союз писателей сделал для защиты его от клеветы и для возвращения архива? Твардовский не принимает предложенный план — печатать несколько глав, не дожидаясь разрешения.
Секретариат правления СП СССР докладывает ЦК (№ 812), что видит два выхода: напечатать коммюнике, осуждающее его позицию, — или промолчать, потому что «Новый мир» уже заключил с ним договор и считает «Раковый корпус» подготовленным к печати, чем «снимается ряд наших серьёзных аргументов».
Твардовский везёт Солженицына на секретариат СП: Воронков, Сартаков и другие — «с нежными увещеваниями и новыми обещаниями».
«Красный день» редакции: сданы в набор первые 128 страниц (восемь глав) «Ракового корпуса», в конце поставлено «Продолжение следует». Условились печатать весь роман; Солженицын сдаёт сборник рассказов в «Советский писатель», Твардовский пишет к нему предисловие.
В редакции выбирают отрывок из «Ракового корпуса» для «Литературной газеты» и готовят к набору следующие главы. Автор оживлён.
Пришла вёрстка «Ракового корпуса»; Кондратович, Дорош и Лакшин сидят над купюрами. Кондратович объясняет Дорошу, зачем они нужны: существует практика чтения, когда самое злокозненное подчёркивают, выписывают и подносят руководству — «а наверху читают только уже такое, препарированное. Избранные цитаты из произведения. И решают по ним!» Дорош задумался и начал соглашаться. «От моих купюр осталось самое необходимое. Без чего просто нельзя».
Спор об оглавлении романа: Солженицын уговорил Твардовского оставить в начале романа оглавление с названиями глав, которые потом перед самими главами не возникают. «Уговорить-то уговорил, но у А. Т. свой характер». Он упрекает редакторов в том, что постоянная работа с цензурой въелась в них самих.
В отделе культуры ЦК Кондратовича отчитывают за сданный в набор роман: восемь глав, тринадцать экземпляров вёрстки. Указание — дальше не набирать, вёрстки вернуть и держать в редакции. Печатание остановлено.
Телеграфирует, что в связи с новогодними трудностями выехать не может, и спрашивает, стоит ли приезжать 2–3 января. В тот же день Галанов звонит Кондратовичу домой, спрашивая, состоялась ли беседа Твардовского с Солженицыным: «Нас это интересует не меньше, чем вас». Кондратович записывает с раздражением: «Просто выжидает: а может, и не понадоблюсь… У меня возникают даже чёрные мысли: а так ли он заинтересован в публикации?»
В Солотче правка текста «Архипелага».
Вместо него в редакцию приезжает жена с письмом: новых обязательств он на себя не возьмёт, просит лишь довести набор до конца, занят новой работой и считает, что роман и так уже живёт среди читателей.
Твардовский пишет Константину Федину большое письмо о судьбе «Ракового корпуса». Семнадцать страниц — попытка заставить Союз писателей исполнить хотя бы собственные обещания и защитить книгу от бесконечной административной отсрочки. Закончив письмо, он записывает: «Как жернов снял с души».
Появляется в редакции; Твардовский просит показать ему своё письмо Федину.
На собрании Московского отделения Союза писателей 21–22 января выступает Г. Ц. Свирский — речь в его защиту, вошедшая затем в самиздатские своды документов «дела Солженицына».
Вениамин Каверин пишет Федину письмо «Я не могу молчать».
«Голос Америки» передаёт декабрьское письмо Солженицына в Секретариат СП. Твардовский в крайнем расстройстве: копия была только у него и у Воронкова.
Поездка в Москву и Ленинград; фотоиллюстрации для «Архипелага».
В редакции: ждёт, что «Раковый корпус» вот-вот выйдет за границей, и предупреждает — если начнут обвинять, он обнародует всю переписку.
Направляет к Копелеву в кардиологическую больницу в Петроверигском переулке двух рязанских пареньков. «Нас направил к вам Александр Исаевич Солженицын. Мы у него были, показывали ему некоторые наши документы. Мы — марксисты-ленинцы, и он сказал, чтобы мы обратились к вам, поскольку вы тоже марксист-ленинец, а он лично придерживается идеалистических взглядов и вообще политически не заинтересован, а только по линии художественной».
После «круга-96» Солженицын ещё раз перестраивает роман. Шестая редакция возникает на рубеже года, седьмая перепечатывается с января по апрель: книга, уже разошедшаяся на Западе, дома продолжает жить как незавершённая авторская работа.
На Западе начинают появляться главы «Ракового корпуса». Для автора это не просто зарубежный успех: несанкционированная публикация лишает его последней возможности добиваться советского издания и запускает спор о том, кто распоряжается рукописью.
Приходит в редакцию и объясняет Твардовскому, что к распространению обзора читательских откликов «Читают „Ивана Денисовича“» не причастен. В воспоминаниях он напишет обратное — что сам запустил обзор в публику: «пусть гуляет». Твардовский до того отказался читать очерк, принесённый Р. А. Медведевым, без разрешения автора.
Утром в Рождество-на-Истье почтальон приносит телеграмму Твардовского: «Срочно приезжайте или выходите на связь. Это очень важно. Важнее чем всё, что было прежде!» Он мчится в Москву, и в редакции перед ним молча кладут вторую телеграмму, поданную из Франкфурта-на-Майне в 16.20: «Ставим вас в известность, что комитет госбезопасности через Виктора Луи переслал на запад ещё один экземпляр „Ракового корпуса“, чтобы этим заблокировать его публикацию в „Новом мире“. Поэтому мы решили это произведение публиковать сразу. Редакция журнала „Грани“». Пять лет спустя Жорес Медведев подтвердит это в интервью журналу «Тайм»: экземпляр был передан в «Посев», и сделал это Виктор Луи.
Кондратович записывает разговор с Твардовским о том, кому выгодна франкфуртская телеграмма: «Солженицын для них враг № 1, — заметил А. Т., — и они заинтересованы в его полной дискредитации. Может быть, они даже рады такой телеграмме. Может быть, они даже думают о том, чтобы его выслать, хотя это будет чистым безумием». Накануне Демичев звонил Твардовскому на дачу и на вопрос, не провокация ли это, ответил спокойно и утвердительно: «Нет, не провокация».
Тяжёлый разговор с Твардовским о франкфуртской телеграмме. Он показывает новое обращение — к сорока писателям, с историей романа и перепиской, — и говорит о публикации в «Таймс». Спорят о тексте протеста: предлагаемых политических эпитетов он не принимает.
Сообщает, что письма в «Литературную газету» не написал: телеграмму «Граней» надо ещё проверить. Оставляет Твардовскому письмо с этим объяснением и обзор читательских откликов на «Ивана Денисовича».
Письмо в Секретариат Союза писателей — о франкфуртской телеграмме. Требует выяснить два обстоятельства: подана ли она самой редакцией «Граней» или подставным лицом («это можно установить через международный телеграф, запросом московского телеграфа во Франкфурт-на-Майне»), и — «кто такой Виктор Луи, что за личность, чей он подданный? Действительно ли он вывез из Советского Союза экземпляр „Ракового корпуса“, кому передал, где грозит публикация ещё? И какое отношение имеет к этому Комитет Госбезопасности?» И вывод: «Этот эпизод заставляет задуматься о странных и тёмных путях, какими могут попадать на Запад рукописи советских писателей… Произведения наших авторов должны допускаться к печатанию на своей родине, а не отдаваться в добычу зарубежным издательствам».
Последовательность протеста против несанкционированных зарубежных изданий «Ракового корпуса»: 21 апреля датирован ранний вариант в дневниковой передаче; 22 апреля письмо вручено в московских редакциях; 25 апреля датирован окончательный открытый текст к «Монд», «Унита» и «Литературной газете», напечатанный в приложении к «Телёнку» и подтверждённый комментариями тома 3. Это разные стадии, а не одна ошибочно выбранная дата. Двадцать второго письмо привезено в «Литературную газету» и вручено под расписку; поводом названо сообщение «Монда» от 13 апреля и известие, привезённое Можаевым двумя днями раньше.
В Рождество-на-Истье приезжают Елизавета Воронянская и Екатерина Чуковская. 29 апреля Солженицын привозит Наталью Решетовскую; начинается сплошная перепечатка «Архипелага», а Елена Левицкая каждые три дня увозит готовые копии. 2 июня съёмка закончена: тайная рукопись впервые получает страховой двойник на плёнке.
Письмо Г. М. Прохорову.
На таможне у итальянского слависта Витторио Страды, вылетавшего 3 мая из Москвы в Италию, изъяты копии не предназначавшихся для Запада текстов — его и Копелева. Копелев даёт пограничникам объяснение: рукописи подлинные, но он их Страде не передавал — «предъявленные мне машинописные листы напечатаны не на моей машинке».
Отдел культуры ЦК докладывает о новом письме Солженицына и о международной огласке вокруг «Ракового корпуса». Для аппарата спор об авторских правах уже не литературный конфликт, а вопрос политического контроля над тем, где и кем будет прочитана книга.
Ответственный секретарь Рязанского отделения СП РСФСР Эрнст Сафонов ставит ему на вид: за полтора года он не был ни на одном собрании писательской организации и не показывался на «литературных пятницах», а это нарушение устава Союза. С этого начинается давление, которое через полтора года кончится исключением.
В Цюрихе выходит первое издание «В круге первом» — урезанная, «лекарственная» версия в 87 глав, «пока малый русский тираж, заявочный на копирайт». Вместе с вестью о переходе «Архипа» через границу это и подтолкнуло его вернуть роману истинный вид.
Начата пятая, восстановительная редакция — «Круг»-96: пока в США готовят к изданию урезанный «Круг»-87, он возвращает роману полный вид. Работа идёт до 18 сентября. Пунктиром её отмечает дневник Решетовской: 23 июня — «С. закончил сегодня первую сталинскую главу»; 24 июня — пишет «Этюд о великой жизни», «на этот раз без иронии, совсем иначе»; 26 июля — новая глава, Иннокентий и Клара гуляют в окрестностях Рождества; 30 августа — продолжение спора Сологдина с Рубиным.
Записка Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР в ЦК КПСС об издании в Италии сборника материалов о «преследованиях» Солженицына в СССР.
Плёнка с «Архипелагом ГУЛАГ» уходит на Запад: «Архип» благополучно переходит границу 9 июня, в Троицу, — везёт его внук Леонида Андреева, Александр Вадимович Андреев. Это одно из двух обстоятельств, толкнувших автора к восстановлению полного «Круга».
Первый секретарь правления СП СССР Константин Федин письмом запрашивает согласие ЦК КПСС на публикацию уже подготовленной статьи «Идейная борьба. Ответственность писателя» — которая на его примере «помогла бы читателям составить верное представление о ведущихся из-за рубежа идеологических атаках на литературном фронте, о подлинной роли советских писателей в этой борьбе, о позитивной работе Союза писателей СССР, на фоне которой недостойные поступки отдельных литераторов выглядели бы как нечто совершенно чуждое общей атмосфере нашей творческой и политической жизни».
Секретариат ЦК КПСС под председательством Суслова — с Демичевым, Капитоновым, Катушевым, Кириленко, Соломенцевым, Устиновым и Пельше — рассматривает записку Федина третьим пунктом повестки и постановляет: «Согласиться с предложением т. К. Федина, изложенным в его письме в ЦК КПСС от 10 июня т. г.»
«Литературная газета» печатает его апрельское письмо-протест — и рядом редакционную статью «Идейная борьба. Ответственность писателя»: «В общественной жизни Союза писателей А. Солженицын участия не принимал. Он предпочёл другой путь — путь атак на основные принципы, которыми руководствуется советская литература… Писатель А. Солженицын мог бы свои литературные способности целиком отдать Родине, а не её злопыхателям. Мог бы, но не пожелал. Такова горькая истина». Биография его изложена так: «был осуждён по обвинению в антисоветской деятельности и отбывал наказание в лагерях. В 1957 г. реабилитирован».
Твардовский разбирает в дневнике эту формулу: «„Его реабилитировали, а он опять за своё“ — таков в точности смысл изложения в статье „ЛГ“ биографии Солженицына… „Авторы текста“ прямо-таки душу вкладывали в эти строки, чтобы слова „осуждён“ и „отбывал“ сохраняли в себе всю свою назидательную силу, а слово „реабилитирован“ означало бы „помилован“».
Лидия Чуковская пишет ответ на передовицу — «Ответственность писателя и безответственность „Литературной газеты“». Статья расходится в самиздате.
Пишет жене из Борзовки: «Никогда не догадаешься, чем я сейчас горячей всего увлечён — планом создания храма Троицы! Уже мне обдумывают места и исполнителей». Храм он видит подмосковным, с лучшими священниками, росписью и хором, с домами призрения и лекторием рядом — местом, куда «не будет зазорно ходить» и стесняющейся веры интеллигенции.
Эткинды приезжают к Солженицыну в Борзовку. Он ставит магнитофонную запись новой «сталинской» главы «В круге первом» и обсуждает дальнейшую работу.
Вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию.
Записка КГБ в ЦК КПСС о взглядах писателя А. Солженицына — за подписью заместителя председателя Комитета С. Цвигуна.
Знакомство с Н. Д. Светловой и с А. Д. Сахаровым.
На Западе выходят издания «В круге первом» в редакции «круг-87». Почти одновременно дома заканчивается восстановленный «круг-96»: зарубежный читатель получает книгу, которую автор уже успел существенно переделать. Лондонский Flegon Press выпускает роман пиратски, под заглавием «В первом кругу»; в 1969 году его печатает парижская YMCA-Press.
Вторая редакция работы «Евреи в СССР и в будущей России», пос. Рождество-на-Истье.
В Рождество, где он ждал Твардовского с «Архипелагом», является незваный гость — тот самый Виктор Луи, на которого ссылались «Грани». Он прервал ради машины работу над «Кругом»-96 и вышел из гаража как был, в старой спецовке и с грязными руками. Луи предъявляет претензию: западная пресса после его письма в Союз писателей считает его продавцом солженицынских рукописей, знакомые перестали здороваться, Евтушенко бросил ему «Ты распял Солженицына. Как тебе не стыдно!» — и он опасается за свою карьеру; из портфеля достаются иностранные газеты и раскладываются на багажнике. Просит разрешить репортаж о встрече — нет; сфотографировать — нет. В конце концов хозяин диктует ему короткое заявление: он не утверждал, что Луи продал его произведения на Запад, — он лишь спрашивал об этом «Литературную газету» и Союз писателей. Когда гости ушли, сказал: «Это первая ласточка! Чехословакия кончена. Теперь начнётся кампания против Солженицына».
Приходит в редакцию. «Вид бодрый. Но жалуется на усталость, головные боли, давление. Я спросил: „Сколько?“ — „180—190 верхнее“», — записывает Кондратович. Сам говорит, что переработался и надо оторваться от стола; Твардовский горько шутит: «А может, лучше вообще не писать. Толк-то один, пиши не пиши». Полтора часа говорят наедине, больше всего о Чехословакии. Причина тревоги — в сторожку неожиданно нагрянул Виктор Луи, и теперь укрывище известно: «Он боится ареста, провокации и убийства и решил жить у К. Чуковского». Твардовский отговаривал; Солженицын возразил, что если его арестуют у Чуковского, об этом по крайней мере узнают, а если в сторожке — то кто узнает.
Пятая редакция «Круга» кончена — роману возвращены все девяносто шесть глав. Запись в дневнике Е. Ц. Чуковской: «Всё кон<чено> 18-го сен<тября>». Первопечатники «Круга»-96 шли чередой: сначала Чуковская — прямо по ходу работы, под его инструкции («попробуйте печатать в совсем несвойственном Вам медленном темпе, совсем без опечаток, а сами тут же следом считывайте каждую страницу»), затем с её машинописи печатала М. Г. Петрова, кое-что впечатывал сам автор, а последней — Н. Д. Светлова. В конце года и в первые дни января он перепечатает роман сам, внося дополнения и стилистические поправки, — это шестая редакция; с неё в январе–апреле 1969-го и печатает Светлова седьмую.
Снова в редакции — и на удивление оживлён. Кондратович сперва объяснит это скрываемой тревогой, а много позже свяжет с работой над «Архипелагом».
«Круг»-87 и «Раковый корпус» расходятся на Западе большими тиражами.
Виктор Луи приезжает в Рождество ещё раз. О первом визите Солженицын рассказывал: «Я наделал ошибок. Дома был, не подготовлен был: грязный, неодетый, с машиной возился. А тут пришли 2 франта. Луи сразу показал паспорт, а 2-й нет. Луи начал бить на жалость, на гуманизм: „Вы меня погубили…“ Ну я их быстренько выпроводил». Во второй раз хозяев не застали: «Соседи сказали: полчаса, как уехал. А потом ещё приезжали какие-то типы. В общем, погубили они мне дачу. Не могу я больше спокойно там работать — видно, придётся продавать».
Сближение со Светловой.
В редакции. Узнав, что Карякину смягчили партийное взыскание до строгого выговора, отдаёт должное его упорству — и замечает, что полгода борьбы можно было потратить на дело поважнее.
Л. К. Чуковская записывает разговор с ним и своё письмо к нему: «Пришёл внезапно классик, просил прочесть его сценарий». Накануне он зашёл проститься перед отъездом и сказал: «Как же я у вас дурно живу, что вы мне вынуждены писать письмо в соседнюю комнату».
К пятидесятилетию два студента приносят Лакшину переплетённые машинописные тома «Солженицын в советской критике» — их повезут юбиляру. По Москве расходятся портреты с напоминанием о дне рождения.
В ленинградском БДТ на «Цене» Артура Миллера — пьесе, которую перевели Константин и Алексей Симоновы, а поставила Роза Сирота. Спектакль почти год держали под запретом и играли тайком, раз в две недели; когда наконец появилась афиша, зал был полон. Симонов приводит его в гримуборную Сергея Юрского, где гости по традиции расписываются краской на потолке, — расписался и он. Короткий разговор, знакомство. Юрскому запомнились цепкость и внимательность взгляда, плотность речи: «Задаёт вопрос и действительно ждёт на него ответа».
Юрский, «Игра в жизнь»: 10 декабря — премьера хроника постановок БДТ: 7 декабря — первый показ, 26 декабря — премьера
Солженицыну исполняется пятьдесят. Власти стараются сделать юбилей незаметным, но поздравления идут из страны и из-за рубежа; позднее выяснится, что часть телеграмм была задержана. Молчание официальной печати лишь подчёркивает уже сложившийся международный масштаб имени. Весь день у него в Рязани проводит Вероника Штейн; поздравительных телеграмм за эти дни приходит больше трёхсот.
Утром провожает Веронику Штейн на электричку с наказом отнести «Ответ поздравителям» лично: сначала в «Литературную газету», а копию — в «Новый мир», чтобы новомирцы получили его не из самиздата. Она так и делает, прямо с электрички. В редакции решат, что письмо разослано ещё до юбилея, и обидятся — просто не зная, что его принесли из рук в руки.
В записке ЦК Андропов сообщает, что «Архипелаг ГУЛАГ» завершён, оценивает рукопись в 800–900 машинописных страниц и перечисляет места её хранения.
Под впечатлением поздравлений, глубокой ночью, пишет «Ответ поздравителям» — помечает его двенадцатым декабря и адресует в самиздат, а в «Литературную газету» лишь для юмора: «Я знаю, что Ваша газета не напечатает единой моей строки…» Благодарность сотням неизвестных адресатов превращается в короткое публичное заявление о том, что поддержка читателей сильнее организованной травли и запрета на имя.
Л. К. Чуковская записывает, что получила ответ на свою поздравительную телеграмму — помеченный самим днём юбилея: «Дорогая Лидия Корнеевна! Ваша телеграмма высечена на камне или извлечена из архангельских труб. Прочтя и сравнив уже более 300 телеграмм, мы все уверенно сочли, что ваша превосходит все. Спасибо, спасибо! Обнимаю Вас. Ваш Солженицын».
Ленинградский визит: 25 декабря рассказывает Эткиндам о юбилейной почте и раздаёт «Ответ поздравителям»; 27 декабря обсуждает с ними театр, литературу и читательские свидетельства. Среди поздравлений он показывает хозяевам телеграммы от Генриха Бёлля, Карло Леви, Ростроповича и от массы чехов — всего 471 телеграмма, — и замечает, что эткиндовская не дошла. Услышав её текст («Золотое пьём Аи / За любимого А. И.»), просит вписать его своей рукой, вместе с непосланной строфой: «Чтоб к нему не приезжали / Ни Луи, ни холуи».
Приходит к Твардовскому и, узнав, что у того Сурков, заходить отказывается.
Статья «На возврате дыхания и сознания».
Генрих Бёлль печатает большую статью о романе «В круге первом», очень высоко его оценив, и предисловие к немецкому изданию «Ракового корпуса».
Премия французских журналистов за лучшую иностранную книгу. Попытки начать «Р-17» в Давыдово.
Швейцарский адвокат Фриц Хееб становится доверенным представителем Солженицына в зарубежных издательских делах. Первые договорённости относятся к концу 1969-го, формальная доверенность — к зиме 1970-го: не расхождение, а две ступени оформления отношений.
В «Дневнике Р-17» подводит итог записям 1958–1963 годов о принципах построения вещи и предусматривает в конце некоторых глав «резюмирующую пословицу в рамке»: «1) яркий удар и разъяснение; 2) действенное использование застоявшегося богатства пословиц; 3) народная точка зрения».
Поездка в Гурзуф; новая попытка начать «Р-17». 8 марта возвращается через Москву в Рязань.
Начало непрерывной работы над «Красным Колесом».
Избран почётным членом Американской академии искусств и литературы.
Пять дней в комнате М. Г. Петровой надиктовывает на магнитофон «Грундиг» главы «Круга-96», «Крохотки», «Правую кисть», «Пасхальный крестный ход» — ради авторских чтений; плёнки позже пропадут на московской таможне при высылке.
Работая над «Красным Колесом», просит у Чуковских журналы и фотографии 1914 года для зрительной фактуры; 27 апреля оставляет у них «Дневник романа».
Твардовский записывает: Солженицын восхищён его ответом Секретариату по составу редколлегии и убеждает держаться за «Новый мир», даже если «новомирскими» останутся только 10% журнала; говорит, что прочёл 15 последних книжек. Приглашает Твардовского 7–8 мая в свой «охотничий домик» — прочесть главы нового романа о 1914 годе.
Направляет в Московскую городскую коллегию адвокатов и «Известия» заявление против А. Ф. Шалагина, который выдавал себя в ресторане «Славянский базар» за Солженицына и раздавал автографы от его имени.
«Радио Свобода» передаёт в эфир доклад Л. Д. Ржевского о его мастерстве — «без всяких сокращений», хотя текст был больше обычного объёма; в том же году он выйдет в «Новом журнале» под заглавием «Творческое слово у Солженицына».
Заявление о пропаже почты; ответ на него даст исполняющий обязанности начальника Международного почтамта Б. Ястребов. Оба документа лягут в следственные материалы.
Поездка с Б. А. Можаевым по его родным пителинским местам на Рязанщине.
В редакции; тепло видится с Твардовским, который в превосходном состоянии: «Наше дальнейшее существование имеет в основном спортивный интерес». Говорит, что за последнее время прочитал 22 номера журнала: «Я два года был так занят работой, что ничего вообще не читал. Теперь я дошёл уже до третьего номера. Прочитал Быкова. Это большая удача. Он так серьёзно ставит нравственные вопросы, что я подивился. По-моему, это лучшая его вещь» — о «Круглянском мосте».
Путешествие со Светловой на Пинегу.
Почти случайно узнаёт повестку дня назначенного на этот день собрания рязанского отделения Союза писателей: «Перевыборы. Распределение квартир. Исключение Солженицына из Союза писателей». Дело тормозит телеграмма: «Решением секретариата правления собрание переносится на конец октября» — в Москве опасаются, что в последний четверг октября в Стокгольме назовут лауреатом его, а исключать нобелевского лауреата было бы слишком скандально.
Этим днём И. Б. Роднянская датирует статью «Солженицын», написанную для 7-го тома «Краткой литературной энциклопедии»: биография, армейская служба, заключение, реабилитация, публикации. После исключения писателя из Союза сдержанную справку в том так и не допустили.
Переезд на дачу к Ростроповичу.
Копелева вызывают на Малую Лубянку: следователь КГБ, работающий по заданию рязанского отделения, три часа допрашивает его о двух рязанских студентах, которых Солженицын направил к нему в больницу весной прошлого года. Копелев отказывается давать показания, заявив, что участвовать в деле против Солженицына не станет.
Умер К. И. Чуковский, оставивший ему деньги. Это окажется его единственным заработком на три года вперёд: «после гонораров за „Ивана Денисовича“ у меня не было существенных заработков, только ещё деньги, оставленные мне покойным К. И. Чуковским… На первые я жил шесть лет, на вторые — три года».
На заседании рабочего секретариата СП РСФСР под председательством Леонида Соболева обсуждают исключение Солженицына из Союза писателей.
Исключён на собрании Рязанского отделения Союза писателей. На 5 ноября вызван в Союз писателей РСФСР на утверждение — ехать отказался.
Секретариат правления СП РСФСР утверждает исключение.
Л. К. Чуковская приходит к нему с готовым заявлением о выходе из Союза писателей в знак протеста. Он отговаривает: «Они будут рады вытурить Вас. Заставьте их собраться, выслушать Вас и исключить». Она слушается и вечером того же дня отправляет телеграмму: «Я считаю исключение Александра Солженицына из Союза писателей национальным позором нашей родины».
«Открытое письмо Секретариату Союза писателей РСФСР» — ответ на исключение из Союза.
«Литературная газета» печатает сообщение об исключении его из Союза писателей.
12 ноября, уже после исключения из Союза писателей, приезжает к Твардовскому и убеждает его пока не уходить из «Нового мира»: нельзя позволить «удушить» дело втихомолку. Одновременно передаёт редакторам «Открытое письмо» с просьбой преподнести его Твардовскому «как можно мягче». 14 ноября Твардовский, прочитав текст, воспринимает его как удар по журналу и конец прежней близости, но записывает: никогда не пожалеет, что напечатал «Ивана Денисовича», и не откажется от оценки таланта автора.
Отдел культуры ЦК собирает отклики литераторов на исключение. Федин: «Солженицын давно сам поставил себя вне Союза». Шолохов: «Я уже тогда настаивал на исключении Солженицына из Союза писателей». Чаковский: шум на Западе «ещё больше убеждает меня» в правильности решения.
Копелев посылает в правление Союза писателей и в «Литературную газету» письмо с требованием отменить рязанское исключение: «Память и воображение необходимы каждому литератору. Те, кто „прорабатывал“ Ахматову, Зощенко, критиков-космополитов…»
Исключение быстро поднимается с рязанского уровня на государственный. 14 ноября в партийные материалы вносят дополнение о международном отклике; 19-го Андропов докладывает ЦК о реакции внутри страны и за рубежом, а 20-го в аппарат поступают новые сводки. Литературный приговор превращается в дело государственной безопасности.
«Нью-Йорк таймс» пятнадцатого числа печатает его «Открытое письмо» секретариату СП РСФСР, а подлинник в самом секретариате получат только семнадцатого — в ЦК этот разрыв подают как доказательство «преднамеренности». Председатель правления СП РСФСР Леонид Соболев отвечает, что письмо «не оставляет сомнения в том, что его автор окончательно переходит на позиции открытого противника нашего строя», а поведение его «не совместимо со званием советского гражданина».
Андропов докладывает в ЦК КПСС, что в Москве получило распространение «открытое письмо» Солженицына Секретариату Союза писателей.
Московский горком партии шлёт в ЦК записку № 328 об откликах московских писателей — на исключение Солженицына и заодно на роман Кочетова «Чего же ты хочешь?».
По «Голосу Америки» слышит ошибочное сообщение, будто его уже высылают из СССР; на следующий день становится ясно, что зарубежная станция неверно истолковала газетную кампанию после исключения из Союза писателей.
«Литературная газета» печатает сообщение секретариата правления СП РСФСР: своим «открытым письмом» Солженицын «доказал, что стоит» на враждебных позициях.
После исключения Солженицын остаётся в Жуковке у Ростроповича и продолжает работу. Изоляция в официальной литературе становится почти полной, зато дача музыканта превращается в редкое защищённое место, где можно принимать доверенных людей и хранить текущие рукописи.
Международный ПЕН-клуб обращается с письмом к первому секретарю Союза писателей СССР Константину Федину.
Твардовский рассказывает, как на днях Солженицын по приглашению Шостаковича был в Большом зале консерватории на исполнении Четырнадцатой симфонии: после овации композитору публика чествовала и его и просила автографы.
X
Нобель · «Архипелаг» · высылка
1970 – 1973Доверенность на ведение литературных дел Фрицу Хеебу. Взять западного адвоката против пиратских изданий предложила ему при одной из первых встреч Элизабет Маркштейн — венская переводчица, та самая «Бетта» из «Телёнка»; она же назвала страну — Швейцария, серьёзная и нейтральная, и Бёлль, у которого она спросила совета, согласился. Имя Хееба подсказал адвокат Карл Регнер, знавший его давно; мать Маркштейн, часто бывавшая в Цюрихе, сходила к нему первой и вынесла самое доброе впечатление. Хееб оказался не только адвокатом и социал-демократом, но и многолетним депутатом цюрихского кантонального совета.
Пятая и последняя его школа — домашняя: в Кавендише учит собственных сыновей математике, физике и астрономии.
Светловы переезжают в Козицкий переулок, 2, кв. 169.
Начальник Свердловского узла связи Московского почтамта Сорокин пишет в Министерство связи СССР — по тому же делу о задержанной корреспонденции.
В редакцию приходит его новогоднее письмо — с пожеланием успехов и стойкости и особым приветом Твардовскому.
Записи Е. Ц. Чуковской фиксируют ход работы над «Августом Четырнадцатого»: 23 января он целиком погружён в роман; 14 апреля сообщает о 44 написанных главах и примерно двадцати предстоящих; 6 июня обсуждает сцену прощания Самсонова.
Огрызко (с. 473, по РГАЛИ) приводит ту же запись о 44 главах под «14 августа 1970 года»; в публикации самой Е. Ц. Чуковской («Чукоккала и около») — «14 апреля 70». Принята датировка автора записи.
Твардовского вынуждают уйти из «Нового мира». Для Солженицына закрывается последняя большая советская редакция, которая ещё пыталась печатать его не как политический символ, а как писателя. Их многолетний союз заканчивается поражением журнала, не книги.
Бюро Секретариата СП принимает решение о редколлегии «Нового мира» — из неё выводят ближайших сотрудников Твардовского.
Приходит в редакцию «Нового мира», когда решение по журналу уже состоялось. Твардовскому: «Тут какая-то мистика в датах. Вчера был день моего ареста, даже 25-летие» — «Да покрупней: 9 февраля нового стиля умер Достоевский» — «Сегодня — день смерти Пушкина, и тоже столетие с третью» — «А завтра, 11-го, разорвут Грибоедова» — «И в эти же дни вас разгромили».
Печатается короткое хроникальное сообщение о переменах в «Новом мире»; Твардовский уходит из журнала. Через три дня о его отставке передают западные радиостанции.
«Литературная газета» печатает статью Н. Грибачёва «Слёзы на экспорт».
Справка Отдела культуры ЦК КПСС о ситуации, сложившейся вокруг «Манифеста КОМЕС в защиту А. И. Солженицына».
Открывается III съезд писателей РСФСР. Рязанец Родин подстерегает у колонны Твардовского и, будто исповедуясь и оправдываясь, объясняет, почему голосовал за исключение Солженицына, хотя и не хотел этого.
Пишет Лакшину: «Многоуважаемый Владимир Яковлевич! Мне передали, что в одной компании Вы выразились обо мне так: „С-н уже не тот, что был в 62-м году, теперь он стал надменный“. Соблаговолите подтвердить или опровергнуть».
Пишет Лакшину об августе 1968-го: не выступив против вторжения в Чехословакию, редакция «Нового мира» заплатила «страшную историческую цену».
Лакшин отвечает ему письмом на резкие оценки разгрома «Нового мира». Солженицын просил познакомить с этими письмами Твардовского; тот вознегодовал и хотел отвечать сам, со всей прямотой, — Лакшин отговорил, чтобы ссора двух невоздержанных людей не стала злорадным достоянием тех, кто её жаждал. Твардовский согласился, процитировав пушкинскую сказку о Балде: «Обгони-ка сперва моего меньшого брата». Лакшин пишет: «Вполне сочувствую Вашему желанию „на переходе“ к 70-м годам назвать всё своими твёрдыми именами. Но Вы делаете ошибку, если думаете, что говорите всякий раз как бы от лица Истории… Сознаю, конечно, и Ваша пристрастность, и оценки эти в большой мере результат нездоровых обстоятельств, противоестественного положения, в которое Вы поставлены как писатель. Но, неизменно восхищаясь Вашим художественным талантом, я искренне сожалею, что Ваша общественная активность находит себе такой ложный выход».
Твардовский отвечает на его поздравление с 60-летием: «Расходясь с Вами во взглядах, неизменно ценю и люблю Вас как художника».
Первая из девяти черновых редакций письма в защиту Жореса Медведева. Друзья пытаются отговорить его или хотя бы отодвинуть выступление: Медведева оно вряд ли спасёт, а опасность навлечёт.
Из Парижа уходит письмо с инициативой выдвинуть его на Нобелевскую премию; адресаты рассылки по большей части неизвестны.
Л. К. Чуковская уточняет ему справку о Чаадаеве: «Насчёт Чаадаева я Вам сказала верно: 1836. На всякий случай уточняю: журнал „Телескоп“, № 15, сентябрь. „Философические письма“, напечатано одно».
Она же — о письме в защиту Медведева: «Вот Вам ещё один непрошеный советчик — и проситель совета. Ваше письмо — силы, и красоты, и могущества необычайных. Я его люблю».
«Вот как мы живём» — публичный протест против карательной психиатрии (насильственное помещение Ж. Медведева в психбольницу).
Докладная записка Андропова в ЦК о распространении им письма «Вот как мы живём».
Первый отдел 5-го управления КГБ сообщает в ЦК о письме Солженицына Твардовскому об окончании работы над «Августом Четырнадцатого». Сбором сведений о нём занимается молодой сотрудник отдела, выпускник филфака МГУ Геннадий Зареев.
Сергей Михалков отвечает в Париж на июньскую инициативу о выдвижении: «Мадам! Вы просите меня поделиться своими соображениями по поводу Вашей инициативы выдвижения кандидатуры А. Солженицына на соискание Нобелевской премии. Лично я считаю эту инициативу ничем иным, как очередной политической…»
Записка Андропова в ЦК «О получении оперативным путём копии письма А. Солженицына А. Твардовскому»; копия письма заверена начальником 5-го управления КГБ Ф. Бобковым.
Решающее объяснение с Решетовской.
Приезжает с женой в Переделкино и не застаёт Л. К. Чуковскую — та была в Москве. Везёт жену на могилу Корнея Ивановича; пока они сидят у могилы, подходит человек с цветами и спрашивает, как пройти к даче Чуковского. Солженицын объясняет со знанием дела. Тот прибавляет: «Там, говорят, живёт Солженицын?» — «Вздор! — кричит он. — Бабьи сплетни!» — «Гражданин, вы просто не в курсе».
Уже работая над «Красным Колесом», пишет о вершинных главах «Круга»: «Их ведь нельзя дать вытягиванием, они должны рождаться молненно».
Записка Главлита в ЦК КПСС о брошюре «Дело Солженицына».
Записка Главлита в ЦК КПСС о выдвижении А. И. Солженицына на Нобелевскую премию.
Живёт по приглашению Ростроповича на его даче. Через три часа после приезда приходит участковый и спрашивает документы; паспорт куда-то затерялся, и он предъявляет военный билет.
Вчерне закончен I Узел — «Август Четырнадцатого».
За неделю до объявления премии Отдел культуры ЦК подаёт «инициативную» записку о её возможном присуждении, и на Секретариате идёт обмен мнениями. Ещё раньше, 22 сентября, Главлит доложил в ЦК о статье в английском журнале.
Нобелевский комитет присуждает Солженицыну премию по литературе за 1970 год.
В тот самый день, когда Шведская академия объявляет о премии, Секретариат ЦК принимает постановление «О Солженицыне».
Наутро после объявления премии, заочным опросом пяти секретарей ЦК, меньше чем за сутки принимается новое постановление Секретариата — «О мерах в связи с провокационным актом присуждения А. Солженицыну Нобелевской премии 1970 года в области литературы», № Ст-112/гс, за подписью Суслова. Им утверждён и текст для печати — сообщение «Недостойная игра».
«Недостойная игра» — заявление секретариата Союза писателей — идёт по печати с разбежкой: «Известия» дают его девятого октября в московском вечернем выпуске, «Правда» и «Ленинградская правда» — десятого, «Литературная газета» — четырнадцатого. Премия объявлена акцией, продиктованной «спекулятивными политическими соображениями». В тот же день комментарий АПН «Где ищет писательский талант и славу Нобелевский комитет?» уходит по техническим связям в 64 адреса за границу.
«Известия» 10 октября осуждают решение Нобелевского комитета, а 13-го Главлит рассылает секретное указание № 988с: материалы о Солженицыне должны проходить особый контроль. Газетный шум и цензурная инструкция оказываются двумя сторонами одной кампании.
Пишет из Жуковки Л. К. Чуковской: «Спасибо за сердечные слова. Я сам очень тронут этой формой — что поздравляют друг друга, как будто именно общий праздник, да ведь так и есть».
Главлит сообщает в ЦК (№ 988с) неприятное: печатные органы ряда компартий капиталистических стран отозвались о нём в основном положительно. «Унита» 9 октября дала больше двухсот пятидесяти строк о премии и портрет писателя.
«Литературная газета» печатает памфлет «К вопросу о приоритете»: доказывается, что выдвигал его на премию белогвардейский журнал «Часовой», а забота Нобелевского комитета об «этической силе» литературы имеет политическую подоплёку.
Пишет М. А. Суслову с предложением пересмотреть ситуацию вокруг его книг. В тот же день на даче Ростроповича признаётся жене, что любит другую женщину и та ждёт от него ребёнка; в ночь на 15-е Н. А. Решетовская приняла снотворное (найдена и спасена 16 окт).
Отдел культуры и КГБ собирают отклики на Нобелевскую премию, отбирая удобные голоса деятелей культуры и фиксируя неудобные. Кампания должна выглядеть стихийным общественным возмущением, хотя её темп, формулировки и адресаты задаются сверху.
КГБ докладывает в ЦК, что по Москве расходится заявление в его поддержку.
Отдел культуры подводит итог газетной кампании и собирает отклики творческих работников; попутно перечисляет напечатанное — заявление секретариата СП в «Известиях» 9 октября, «К вопросу о приоритете» 14 октября, статью АПН в «Комсомольской правде» 17 октября.
Письмо Юлию Даниэлю: узнав, что тот будет жить в Калуге, собирается съездить — калужская линия «моя», полгода он проводит в нескольких километрах от границы области.
Неудавшаяся попытка оформить развод в Рязанском загсе.
Записка КГБ № 2945-А с подслушанными мнениями о том, выпускать ли его в Швецию. Поэт И. Кобзев: «выпустить его за границу и лишить права советского гражданства». Актриса новосибирской оперы Фирсова: «Была бы моя власть, я бы выгнала его из страны. Одним подонком стало бы меньше. А к ругани нам не привыкать».
Л. К. Чуковская посылает ему свои «Записки»: «Настойчиво прошу: если Вам это чтение не по дороге, если Вы хоть на минуту почувствуете скуку — оставьте, не читайте, не тратьте…»
Ростропович отправляет открытое письмо в защиту Солженицына в газеты.
Принимает решение не ехать в Стокгольм на нобелевскую церемонию.
Секретариат ЦК вне повестки обсуждает предложение выдворить Солженицына из СССР; окончательного решения тогда не принимает.
Записка Отдела культуры ЦК КПСС «О Солженицыне»: за последние годы Союз писателей и Отдел культуры неоднократно информировали ЦК о мерах, принимаемых в связи с его «антиобщественным поведением».
Андропов вместе с Генеральным прокурором вносит в ЦК первое конкретное предложение — лишить гражданства и выдворить. Заготовлен и проект Указа Президиума Верховного Совета: «За несовместимые с высоким званием гражданина СССР попытки опорочить Советское общество…» Это первый официальный план высылки.
Лев Копелев, один из первых получивший перепечатанную первую редакцию «Августа», садится за большое письмо о ней и заканчивает его лишь через два дня: «Главное: что это есть — и это радость, для русск. и не только русск. лит-ры, для истории, нашей и всяческой».
Отвечает Копелеву о том, давать ли рукопись в «Новый мир»: «„Август“ Марьямову пока дать не можем — разве только Кубанские главы на денёк».
Записывает в «Дневнике Р-17»: «Начинает поступать очень серьёзная критика „Августа“ от первочитателей». Надежды напечатать «Август Четырнадцатого» в СССР нет, и он составил вопросник, раздав его сорока восьми первочитателям, и очень ждёт ответов.
Дипломатический поход против Нобелевской премии. 27 ноября Политбюро утверждает указания совпослу в Стокгольме (П184/59), 4 декабря — заявление послу Швеции в Москве Яррингу (П185/7), 18 декабря — заявление посольству Италии по поводу выступления министра Маттеотти (П185/135). Ответ шведского министра иностранных дел Нильссона, о котором МИД доложил в ЦК 3 декабря: вмешательство правительства Швеции в дела Академии исключено.
Информация КГБ в ЦК: получены данные, что на его имя — в адрес Светловой — проследовала телеграмма Нобелевского комитета.
Лондонский «Обсервер» печатает под рубрикой «Эксклюзив» семь «крохоток» — на одной полосе, вместе с небольшой биографической справкой.
Празднование нобелевского торжества на даче Ростроповича.
Этим днём Солженицын датирует своё избрание «корреспондентом» Комитета прав человека. Комитет создан месяцем раньше и не одним Сахаровым: учредительное заявление помечено «Москва, 4 ноября 1970 года» и подписано втроём — Сахаровым, Твердохлебовым и Чалидзе; 18 ноября КГБ доносил в ЦК, что они «приступили к созданию так называемого „Комитета прав человека“», а 21 ноября все трое подписали извещение о его создании в Ассоциацию содействия ООН. «Корреспондент» — не оговорка и не полумера, а предусмотренная регламентом Комитета степень: «лицо, не являющееся членом или экспертом Комитета, содействующее своим творчеством деятельности Комитета». Позже Сахаров и Чалидзе поместили в западной печати разъяснение: в Комитет он не вступал, а был именно избран корреспондентом.
За десять дней сделаны вся подготовка и две редакции Нобелевской лекции.
«Правда» печатает статью за подписью И. Александрова — по слову Лакшина, «чудовищную брань»; её несколько раз передают по радио.
Письмо в Союз писателей СССР.
У Солженицына и Светловой рождается сын Ермолай.
Политбюро рассматривает предложение Андропова и Руденко и решает создать комиссию под председательством Суслова — «дополнительно изучить этот вопрос» с учётом обмена мнениями и, «если будет необходимо, внести соответствующее предложение». Решили подождать. К этому времени Солженицын стал объектом разработки КГБ под оперативным псевдонимом «Паук»: он жил затворником на даче Ростроповича и Вишневской под Москвой, лишь изредка выбираясь в город.
Рукопись «Августа Четырнадцатого» попадает на вычитку к Владиславу Михайловичу Глинке — хранителю Эрмитажа и знатоку русского военного и дворянского быта. Глинка возвращает «Ответы на некоторые вопросы»: Дворцовый мост начат постройкою в 1912-м, но война помешала отделке — движение открыли 23 декабря 1916 года с временными деревянными перилами, а гранитные парапеты появились только в 1956–57-м; князь П. П. Путятин родился 17 июня 1872-го, вышел в отставку полковником и до 1917 года состоял «в должности шталмейстера двора е. в.»; его квартира во втором этаже дома 10 по Миллионной занимала половину парадного этажа. Отдельно Глинка указывает, что на всём протяжении романа отсутствует звон шпор, который должен сопровождать каждый шаг штаб-офицеров и генералов, и поправляет обращения: не «Не премного благодарен», а «покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие».
Постановление Политбюро «Вопрос Комитета госбезопасности и Прокуратуры СССР (О Солженицыне)» № П187/XI.
Солженицын увлечён встречей с родственницей инженера Петра Пальчинского. Он приносит Елене Чуковской её тетради и просит прочесть их и подготовить для него реферат: семейный архив должен войти в документальную ткань «Красного Колеса».
Кончена 4-я редакция I Узла; рукопись отдана в переплёт.
Советский комитет защиты мира направляет в ЦК открытое письмо американского певца и актёра Дина Рида Солженицыну. 21 января материал рассылают руководству, 22-го редакция «Огонька» и Отдел пропаганды ЦК предлагают публикацию, а 27-го письмо появляется в «Литературной газете» и затем в пятом номере «Огонька». Одна из реплик Рида: «Вы, должно быть, говорите о моей родине, а не о своей!» Письмо было прислано годом раньше: «Вы, должно быть, говорите о моей родине, а не о своей!»
Получив из Ленинграда большую пачку замечаний к «Августу Четырнадцатого», Солженицын за два дня вносит в рукопись около двухсот постраничных поправок. Особенно ценит около сорока замечаний историка и сотрудника Эрмитажа Владислава Глинки. В письме Глинке от 23 января он признаёт, что по ценности этот отзыв превзошёл всё услышанное от сорока «первочитателей».
Отвечает В. М. Глинке, благодаря за отзыв об «Августе»: этот отзыв «превосходит всё, что… слышал от кого-либо из… сорока „первочитателей“», на которых автор проверял своё предполагаемое редакции. Сожалеет, что годом раньше «не знал пути» к своему адресату, когда у него был «первый пробный отпечаток группы военных глав», — тогда многое можно было бы «исправить более коренным образом». В конце просит разрешения в будущем просить Глинку прочесть «узел II-й — „Октябрь Шестнадцатого“».
Написана глава «Телёнка» «Душат». Рукопись «Августа» переправлена в Париж.
По отчёту 1-го отдела 5-го управления, «Пауком» занимаются подполковник Владимир Струнин и Олег Запорожченко. Формального дела на него ещё нет: материалы копятся в рамках «Дела Н-267».
Елена Чуковская пересказывает Солженицыну чудом сохранившиеся тетради о Петре Пальчинском; вместе они расспрашивают родственницу инженера. Чуковская затем приходит к ней с подготовленным писателем кругом вопросов и записывает ответы на магнитофон.
Солженицын обращается к председателю Совета министров Алексею Косыгину из-за препятствий при получении зарубежных гонораров. Он пишет, что мог бы привлечь в страну суммы, превышающие личные потребности, и употребить их на общественные нужды, если бы деньги не обесценивались и фактически не аннулировались практикой финансовых и внешнеторговых ведомств.
Отвечает Глинке на его второе письмо — о снятии погон штабом Самсонова при выходе из окружения, которое тот счёл неправдоподобным и заподозрил перенесённым из лета-осени 1941 года. Солженицын возражает: «вся история со снятием погон штабом Самсонова ни в коем случае не перенесена из 1941 г.» и не выдумана — она взята из немецкого издания 1920-х годов, из книги русского генерала Носкова, записавшего по свежим следам рассказ штабных, вышедших из окружения. Предполагает, что скрывали не принадлежность к офицерству, а свои звания. «Психологически» и сам не верит, «что Самсонов дал снять с себя погоны, но так рассказывают участники и только этим можно объяснить, что с большим опозданием лишь по медальону опознали его труп». Письмо кончается надеждой на будущую беседу «по году 1916-му».
Начат II Узел «Красного Колеса» («Октябрь Шестнадцатого»).
Елена Чуковская приезжает к Солженицыну на дачу Ростроповича. Он показывает ей запись о недавней тяжёлой поездке к больному Твардовскому: вместе с Ростроповичем они отвезли ему «Август Четырнадцатого». Одновременно Солженицын рассказывает о новой проверке паспортного режима и угрозе выселения.
Вечером 22 апреля Константин Симонов выступает в западноберлинской Галерее имени Маяковского. Он признаёт существование советской цензуры, говорит о собственной задержанной рукописи и желании увидеть «Август 1914 года» изданным в СССР; исключение Солженицына из Союза писателей Симонов не считает лучшей «воспитательной мерой». 23 апреля об этом сообщает «Немецкая волна». В прежней версии выступление было ошибочно датировано 23 апреля. Радиосообщение от 23 апреля прямо называет днём выступления 22 апреля. Это был сбой в самом начале кампании: известный в Европе сталинский лауреат приехал по приглашению Общества германо-советской дружбы и вместо разъяснений поддержал опального Солженицына.
Западногерманская «Ди Вельт» печатает заметку «Константин Симонов выступает за Солженицына»: Симонов, делегат XXIV съезда КПСС, высказался за публикацию в Советском Союзе последнего романа нобелевского лауреата.
Начальник Главлита Павел Романов докладывает ЦК о публикациях западногерманской печати и передаче «Немецкой волны», где слова Симонова истолковывались как защита Солженицына и критика советской цензуры.
В Алушту, где в пансионате отдыхает Решетовская, направлен резидент КГБ. «Во время завтрака к освободившемуся стулу подошёл невысокий коренастый мужчина с южным типом лица… Он оказался достаточно интеллигентным и находчивым в разговоре», — вспоминала она. Назвался доктором исторических наук, уроженцем Крыма, тут же стал опекать её и возить по окрестностям. Задача отдела была двойная: разводу препятствовать, а от Решетовской добиваться высказываний против мужа для публичного обнародования.
Солженицын сообщает Елене Чуковской, что использовал её реферат воспоминаний Нины Пальчинской: ввёл героиню в «Октябрь Шестнадцатого» и написал о ней целую главу, первоначально не входившую в план.
В отчёте 1-го отдела: проведён ряд встреч «с женой объекта разработки „Паука“ Решетовской».
Во Франции выходит «Август Четырнадцатого». В тот же день Солженицын у Эткиндов говорит о препятствиях с получением Нобелевских денег, церковном замысле и письмах Суслову.
А. Б. Дурова записывает в дневнике о только что вышедшем специальном выпуске «Cahiers de L’Herne» под редакцией Жоржа Нива и Мишеля Окутюрье — сборнике статей ведущих французских славистов о нём.
КГБ направляет в ЦК парижское имковское издание «Августа Четырнадцатого» с краткой аннотацией. В послесловии, которое чекисты выписывают, сказано: печатать книгу на родине нельзя хотя бы потому, что «потребовалось бы писать слово Бог непременно с маленькой буквы. На это унижение я уже не могу пригнуться».
Работая над «Октябрём Шестнадцатого», Солженицын читает стенограммы Государственной думы и особенно интересуется Александром Гучковым. 1 июля объясняет Елене Чуковской, что теперь пишет обзорные главы не о военных действиях, а о заседаниях Думы, сжимая и пересказывая речи.
На экземпляре первого парижского издания «Августа Четырнадцатого» Солженицын делает дарственную надпись Льву Копелеву, вспоминая их общий интерес к Танненбергскому памятнику и фронтовой путь по Восточной Пруссии.
В нью-йоркском «Новом русском слове» историк Николай Ульянов печатает «Загадку Солженицына»: никакого Солженицына, по его мысли, не существует — это блюдо, изготовленное на кухне КГБ, чтобы проникнуть на Запад и ослабить антисоветские круги. Догадка расходится по русским и польским эмигрантским кругам; в неё едва не поверил Набоков. Через две недели, 15 августа, там же выходит ответ Д. Поспеловского — «Загадка Н. И. Ульянова».
Солженицын ездит к Василию Шульгину, собирая материал для «Октября Шестнадцатого». От него он записывает бытовые детали 1916 года и сведения о семье Александра Гучкова.
Солженицын и Александр Угримов выезжают из Москвы на машине — к местам детства писателя и к источникам для следующих Узлов «Красного Колеса». Поездку предпринимают конспиративно; в дороге московскую группу наружного наблюдения сменяет ростовская. Дата выезда 7 августа совпадает у Сараскиной и в реконструкции поездки. Смена групп наблюдения известна из позднейших показаний Бориса Иванова; в 1971 году участники поездки об этом не знали.
Приезд в Новочеркасск около десяти утра — чувствовал себя превосходно. Среди дня внезапно начинает сильно болеть кожа по всему левому боку; к утру — обширный ожог с волдырями, самый крупный сантиметров пятнадцати. Укола не помнит и не ощутил.
В обычной амбулатории волдыри прокалывают, отчего образуются открытые раны. Пытается ехать дальше на юг, но дотерпел только до станции Тихорецкой, откуда спутник посадил его на обратный поезд в Москву.
Утром по телеграмме его встречают на Курском вокзале тёща и общий друг А. М. Горлов; больной еле бредёт, огромные пузыри лопаются от малейшего движения. Он просит Горлова съездить в Рождество за автомобильной деталью — и тот час в час накрывает на даче до десятка людей в штатском: замка на домике нет, изнутри голоса. Горлов вошёл и потребовал документы. Команда старшего: «В лес его! И заставьте молчать!» — скрутили, свалили, лицом о землю поволокли в лес и стали жестоко избивать, а другие тем временем бежали кружным путём через кусты, унося свёртки, бумаги, предметы. Горлов сопротивлялся и кричал; сбежались соседи с других участков, преградили налётчикам путь к шоссе и потребовали документы — один предъявил красную книжечку, и соседи расступились. Спасло его ещё и то, что в горячую минуту он выдал себя за иностранного подданного: такого нельзя убивать без указания начальства. Изуродованного, в изорванном костюме, его повели к машине. «Хороши же ваши методы!» — «Мы на операции, а на операции нам всё позволено». Год спустя, снова живя в Рождестве, Солженицын найдёт там непримеченный ими полный комплект копирки от «Телёнка» и от сценария «Знают истину танки»: «прошлёпали гебисты!»
«Открытое письмо министру госбезопасности СССР Андропову»: «Многие годы я молча сносил беззакония Ваших сотрудников: перлюстрацию всей моей переписки… шпионство вокруг моего дома, слежку за посетителями, подслушивание телефонных разговоров, сверление потолков, установку звукозаписывающей аппаратуры в городской квартире и на садовом участке… Но после вчерашнего налёта я больше молчать не буду». Дальше — весь ход дела: как в наро-фоминской милиции местные чины почтительно приветствовали старшего налётчика «Иванова», как тот потребовал объяснительную записку с самого избитого, потом подписку о неразглашении, а по дороге в Москву внушал: «Если только Солженицын узнает, что произошло на даче, считайте, что ваше дело кончено» — не защитить диссертации, отразится на семье, «а если понадобится — мы вас посадим». Горлов подписки не дал и промолчать не стал. Требование: «публичного поименования всех налётчиков, уголовного наказания их и публичного же объяснения этого события. В противном случае мне остаётся считать их направителем — Вас». В тот же день копия уходит Косыгину: «За все перечисленные беззакония я считаю его ответственным лично. Если правительство СССР не разделяет этих действий министра Андропова, я жду расследования». В первом варианте этого письма он требовал отставки Андропова — «еле меня отговорили, высмеяли». Сам он лежал в бинтах, «беспомощный, но разъярился здоровей здорового». А ещё до рассвета того же дня, в четыре часа, в тумане и под лай собак, к даче приходил ещё десяток — доделать или убрать следы; напуганные соседи подсматривали меж занавесок, не вышел никто. Вскоре ничтожному зэку позвонят и передадут от министра лично: это не ГБ, нет, милиция… — вроде извинения.
Андропов направляет в ЦК записку № 2067-А об операции в Рождестве. Участие КГБ в описанном Солженицыным налёте он называет «досужим вымыслом», хотя выше подтверждает организованную органами засаду, и предлагает поручить МВД утвердить для внешнего объяснения версию «ограбления».
В Жуковку к больному впервые приезжает дерматолог Н. А. Жуков: обширный отёк левого бедра, картина ожога второй степени. Диагноз — распространённая аллергия с вторичной инфекцией; болезни Лайелла врач тоже не исключал.
Резкий перелом в болезни: состояние впервые удовлетворительное. Болезнь длилась месяца два-три, лечили частные врачи.
После тяжёлой болезни Солженицын постепенно возвращается к работе над «Октябрём Шестнадцатого». Хронология Сараскиной относит выздоровление к концу октября; Елена Чуковская пишет, что полноценно вернуться к работе удалось лишь в ноябре. Поэтому оставлен осторожный диапазон.
Записку Щёлокова обсуждают на Секретариате ЦК. Пономарёв предлагает отправить его в Рязань — Демичев возражает, что квартиры там нет; Катушев предлагает разрешить построить дачу на садовом участке. Суслов подытоживает: посоветоваться с КГБ, что лучше — выслать из Москвы или разрешить жить у новой жены, что «обеспечит лучшее наблюдение за ним».
Копия письма Нобелевского фонда к нему добыта КГБ «оперативным путём» и ложится на стол секретаря ЦК. По дипломатическим каналам шведам дают понять, что вручать награду в стенах их московского посольства нежелательно.
Нобелевский фонд направляет Солженицыну письмо и сообщение для прессы о возможной передаче диплома и медали. Документы датированы 7 октября; 18 октября КГБ пересылает в ЦК их копии.
Министр внутренних дел Николай Щёлоков передаёт Брежневу записку «К вопросу о Солженицыне». Он предлагает не препятствовать поездке за Нобелевской премией, не ставить вопрос о лишении гражданства, дать писателю квартиру и прописку в Москве и вообще перейти от публичной травли к тактике «душить в объятиях». Брежнев подчёркивает ряд предложений и оставляет записку у помощника Георгия Цуканова.
Обсуждая с Еленой Чуковской спор об авторстве «Тихого Дона», Солженицын заключает по переписке Фёдора Крюкова с Алтайской, что Крюков психологически не похож на человека, написавшего роман.
Секретариат ЦК возвращается к записке Н. А. Щёлокова о «проблеме Солженицына» и обсуждает варианты надзора, не принимая предложение о немедленном лишении гражданства.
22 октября Солженицын отвечает Шведской академии и Нобелевскому фонду: он готов получить диплом и медаль в Москве, но не конфиденциально, потому что публичность церемонии имеет общественный смысл. 23 октября пишет Лидии Чуковской, что считает Нобелевскую лекцию их совместным произведением: её замечания вошли в новую редакцию. 25 октября Чуковская записывает в дневнике его слова — «будем считать её общей».
Л. К. Чуковская записывает в дневнике: «Я, приехав в Москву, не застала только что ушедшего А. И., но зато его письмо, такое благодарное и благородное („будем считать её общей“), что от благодарности в горле застрял ком, и я третий день не в силах его перечесть». Речь о Нобелевской лекции, которую он тогда писал.
Струнин и Запорожченко составляют конспект его рабочих записей, и Андропов направляет в ЦК записку о набросках про генерала Власова и трагедию 1941 года.
В отчёте 1-го отдела 5-го управления КГБ впервые зафиксировано отдельное дело оперативной разработки № 10628 на «Паука». Оно числится за Олегом Запорожченко; тем же отчётом отмечено мероприятие, помешавшее разводу писателя с Натальей Решетовской.
Запись в «Дневнике Р-17» о методе работы с материалом: «Учился, кстати, на „Архипелаге“, — и никак не думал, что почти в том же виде понадобится и в большом романе. Да, в этом методе есть универсальность: как принимать материал, приходящий без воли автора и состоящий не в воле его. А исторический материал — весь такой».
Солженицын звонит Елене Чуковской и просит «таблетки, чтоб не спать, а то суток не хватает». О работе над эпохой 1916 года говорит двумя словами: «Тону в эпохе».
Андропов и Громыко предлагают вновь предупредить шведское правительство против участия посольства в московском вручении Нобелевских знаков. 19 ноября Политбюро утверждает постановление № П26/44 и указание советскому послу: намерение вручить премию через шведское посольство следует квалифицировать как недружественный акт.
Карл Рагнар Гиров сообщает Солженицыну, что его переговоры с Нильсом Столе и шведским послом Гуннаром Яррингом ничего не изменили: помещение для публичной лекции предоставить не готовы, диплом и медаль остаются в Стокгольме.
Андропов посылает лично Брежневу перевод статьи «Хамская семья» из «Штерна» № 48 от 21 ноября: журнал разыскал в Южной России его 82-летнюю тётку Ирину Щербак, и её слова о родне вынесены в заголовок.
Суд отказывается дать развод; дело отложено на полгода.
Солженицын рассчитывает закончить первую редакцию «Октября Шестнадцатого» к февралю и поручает Елене Чуковской найти недостающие речи Гучкова, текст Манифеста 17 октября и биографии нескольких кадетов.
В новом письме Карлу Гирову Солженицын предлагает провести Нобелевскую церемонию не в посольстве, а в частной московской квартире, где могли бы разместиться сорок–пятьдесят человек. Если и этот вариант окажется невозможен, диплом и медаль должны остаться на хранении в Нобелевском фонде.
Солженицын высоко оценивает Сергея Мельгунова — «историк милостию Божьей» — и с восхищением говорит о Дмитрии Шипове. Изучая историю идей, замечает, что стал мягче и чаще думает о мирном разрешении конфликтов.
Умер А. Т. Твардовский.
Похороны Твардовского на Новодевичьем кладбище. Хоронили, по записи Ф. М. Левина, «как будто Пугачёва»: о дне и часе в печати ни слова, на улице Герцена отменены остановки, в подъездах и дворах «топтуны», на входе проверяют документы, в зале несколько десятков «мальчиков». Из Президиума ЦК не было никого. Солженицын сидел в первом ряду — Левин подошёл поздороваться: «Здравствуйте, Исаич». Когда вдову вели к автобусу, справа шёл Лакшин, слева Солженицын: «Хотели бы его не пустить, да нельзя — близкий друг семьи. Говорят, что Солженицын перекрестил Твардовского и поцеловал покойного». У гроба он в последний раз видится с Лакшиным — не то чтобы особенно сердечно, но по-человечески; крепко жмут друг другу руки.
В информации № 3256-Ц КГБ докладывает в ЦК, что Солженицын подготовил новую редакцию Нобелевской лекции и знакомит с ней узкий круг, а также интенсивно работает над «Октябрём Шестнадцатого». В документе перечислены предполагаемые темы Узла — Брусиловский прорыв и Распутин — и собраны отзывы окружения и официальных литераторов об «Августе».
«Поминальное слово о Твардовском» уходит в самиздат.
Андропов направляет в ЦК информацию № 3318-А: сообщает о передаче Петром Якиром иностранному корреспонденту «Поминального слова» и прилагает фотографии Солженицына на похоронах. В авторском оригинале резкая фраза звучит так: «В почётном карауле те самые мёртво-обрюзгшие, кто с улюлюканьем травили его». Цитата сверена по Собранию сочинений. В опубликованной машинописной копии КГБ стоит «травил»; грамматически и текстологически верное авторское чтение — «травили».
КГБ заводит от его имени переписку с Василием Ореховым — главой Российского национального объединения в Брюсселе, маленькой эмигрантской организации, занимавшейся царской военной историей. Почерк подделан. Сперва невинные вопросы о Первой мировой, затем предложение будто бы от Солженицына: пусть Орехов приедет в Прагу или пришлёт представителя. Письма шли из Праги — сначала с обратным адресом писателя и психиатра Йозефа Несвадбы, потом от некоего Оттокара Горского, чей адрес (улица Революции, 1) совпадал с конторами чехословацкой авиакомпании и туристического бюро, а телефон указывал на другой район — тот, где помещались советское посольство и чехословацкая госбезопасность. Цель, по его оценке: арестовать в Праге приехавших с Запада русских эмигрантов и построить дело о «связях с эмигрантскими организациями». Раскроет он эту историю только в мае 1974-го, уже в изгнании.
Главная литературная работа года — «Октябрь Шестнадцатого», Второй Узел «Красного Колеса». Несмотря на письма, встречи, нобелевский конфликт и бракоразводный процесс, дневник романа заполняется регулярно; Солженицын возвращается к тексту при каждой возможности.
В рождественский сочельник Солженицын и Анна Берзер в квартире переводчика Николая Вильмонта находят след рукописи «Бодался телёнок с дубом», ушедшей к постороннему читателю. Рукопись удаётся вернуть прежде, чем утечка становится необратимой. В мемуаре назван не номер дня, а рождественский сочельник января 1972 года; дата 6 января раскрывает это календарное обозначение.
Политбюро заслушивает сообщение Андропова о намерении Карла Гирова приехать в Москву и вручить Солженицыну нобелевские знаки. Решение сформулировано осторожно: разрешать церемонию «пока» признано нецелесообразным.
«Литературная газета» перепечатывает материал западногерманского «Штерна» о семье и происхождении Солженицына. Замысел компрометации оборачивается иначе, чем рассчитывали устроители: по воспоминанию писателя, публикация вызвала в его окружении не страх, а насмешку над старательно собранной родословной. Прежняя карточка была ошибочно датирована 24 января и называла не найденную записку КГБ. Здесь восстановлена дата самой публикации — 12 января.
Александр Гинзбург выходит из Владимирской тюрьмы. Екатерина Фердинандовна Светлова встречает его у ворот на своём «москвиче»; по дороге в Тарусу он ночует в московской квартире Светловых и разговаривает с Солженицыным о помощи политзаключённым и о дальнейшей жизни после освобождения. Исправляет прежнюю вымышленно-конкретную запись о летней встрече в Тарусе и обещании четверти Нобелевской премии. Новый источник документирует освобождение 22 января и встречу по дороге в Тарусу, но не подтверждает ни летнюю дату, ни такую формулу обещания.
Записка КГБ в ЦК КПСС — комментарий к редакционной статье «Литературной газеты» «Журнал „Штерн“ о семье Солженицыных».
Во время одной из конспиративных встреч Бёлль своей подписью скрепляет каждый лист главного завещания Солженицына и увозит документ на Запад. Завещание должно было вступить в силу при смерти, исчезновении или заключении писателя и защищало судьбу рукописей и будущего общественного фонда. Точный день заверения в источниках не установлен. Автор относит его к февралю; биографический рассказ связывает передачу со второй встречей, но не датирует её 22 февраля. Поэтому ложная точность прежней карточки снята.
Солженицын пишет министру культуры Екатерине Фурцевой: предлагает предоставить помещение для вручения нобелевских знаков и приглашает её на церемонию. Предупреждает, что отсутствие в Москве места для такого вручения останется в истории русской культуры «как национальный позор».
В Москву приезжает Генрих Бёлль и заявляет в Союзе писателей, что как председатель ПЕН-клуба добивается встречи с Солженицыным.
Секретариат ЦК обсуждает «меры по пресечению» выступлений Солженицына. В рабочей записи одновременно признаётся, что газетная кампания против него серьёзно подорвала его авторитет, но не заставила замолчать.
Фурцева пересылает письмо Солженицына в Политбюро и предлагает развернуть новую публичную кампанию, а затем удалить писателя из страны. Письмо она получила 16 февраля; в записке характеризует автора как человека, способного влиять на колеблющуюся интеллигенцию.
Первая встреча с Генрихом Бёллем — у него дома, за блинами на Прощёное воскресенье; за столом И. Р. Шафаревич. О делах не говорят вслух: уверенный, что квартира прослушивается, он пишет на отдельных листах и тут же их уничтожает.
«Литературная газета» печатает письмо Варлама Шаламова, отрекающегося от публикации «Колымских рассказов» в «Посеве» и «Новом журнале»: «Проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью, и представлять меня миру в роли подпольного антисоветчика, „внутреннего эмигранта“ господам из „Посева“ и „Нового журнала“ и их хозяевам не удастся!» Письмо писалось для приёмной комиссии Союза писателей, но первый секретарь правления Г. М. Марков, выбросив обращение и один абзац, передал его в газету. Солженицын, увидев текст в жирных чёрных рамках-отбивках, принял их за траурные и в те же дни откликнулся в самиздате: «Варлам Шаламов умер». Эти слова он добавил и в «Архипелаг».
В Ленинграде Солженицын вместе с Ефимом Эткиндом и историком Давидом Притскером проникает в Таврический дворец — одно из главных мест действия будущего «Марта Семнадцатого». Ему важно увидеть пространство собственными глазами, пока поездки ещё возможны.
В «Телёнке» воспроизведено указание 5-го управления КГБ ленинградскому управлению продолжать наружное наблюдение за Н. А. Решетовской во время её поездки 6–19 марта; в документах она проходит как жена объекта «Паук».
Новая встреча с Генрихом Бёллем — на частной квартире. По словам Копелева, «вторая их встреча — на нейтральной почве; всё очень конспирируем. С<аня> передал тексты своего завещания и ещё кое-что».
Докладная записка Андропова в ЦК о встречах Солженицына с Бёллем; о свидании девятого марта сообщается без подробностей.
Начата первая проба III Узла («Март Семнадцатого»); материал заставил начинать с 23 февраля, а не с 27–28-го.
Сараскина 2009 приводит под «15 марта 1972 года» запись «Сейчас <…> недели на три или даже на месяц прервался…»; в Journal de la Roue rouge эта запись стоит под 12 марта, а 15 марта — «первая проба» III Узла.
Солженицын посылает Патриарху Московскому и всея Руси Пимену великопостное письмо о подчинении Церкви атеистическому государству, религиозном воспитании детей и нравственной цене церковного молчания. Перед отправкой он советуется со священником Глебом Якуниным. В «Телёнке» автор прямо пишет: «17 марта я послал своё письмо». Совместная записка КГБ и Прокуратуры от 27 марта называет 16 марта. В основной строке принята авторская датировка; разночтение оставлено только в комментарии.
Помощник Брежнева по международным делам Александров-Агентов направляет генсеку записку с выводами по «делу Солженицына».
КГБ и Прокуратура вносят в ЦК проект постановления и указа о лишении его гражданства и выдворении — второй план высылки.
Нью-йоркское «Новое русское слово» печатает его великопостное письмо Всероссийскому Патриарху Пимену; назавтра — парижская «Русская мысль», 11 апреля — буэнос-айресская «Наша страна».
Интервью газетам «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» — первое большое интервью западной прессе. Отвечает и о том, на что живёт нобелевский лауреат: секретаря ему нельзя иметь как не-члену Союза писателей, да и платить ему нечем — деньги, оставленные Чуковским, к весне 1972-го подходят к концу. «Мне удалось это потому, что я ограничил свои расходы на прежнем уровне, как в преподавательское время». О положении работающего над «Красным Колесом»: «Я живу у себя на родине, пишу роман о России, но материалы к нему мне труднее собирать, чем если бы я писал о Полинезии» — архивы закрыты, пропусков в исторические здания не дают, поездки к последним живым свидетелям без одобрения местных властей невозможны. Интервью берут Роберт Кайзер и Хедрик Смит на квартире Н. Д. Светловой; по донесению Андропова, беседа длилась четыре часа, корреспондентам передан готовый текст ответов.
Политбюро обсуждает высылку. Андропов помещает вопрос в широкий контекст: активизация критиков режима, самиздат, национализм. Гришин: «надо с Солженицыным и с Якиром просто кончать… из Москвы их надо удалить». Брежнев соглашается выдворить из Москвы, но по предложению Подгорного дело отдают на доработку.
По позднему воспоминанию Александра Гинзбурга, Солженицын тайно приезжает к нему в Тарусу; около полутора часов они сидят на краю оврага и обсуждают помощь политзаключённым — дело, из которого позднее вырастет Русский Общественный Фонд. Гинзбург датирует этот разговор весной 1972 года. Арина Гинзбург связывает тарусскую встречу уже с предложением стать распорядителем будущего Фонда, однако сам Солженицын относит такую договорённость к лету 1973-го. Поэтому здесь сохранено лишь минимальное содержание, прямо относимое Гинзбургом к весне 1972 года; точный день неизвестен.
Нобелевская лекция переправлена в Швецию.
Навещает в Тарусе освободившегося в январе после второго срока А. И. Гинзбурга. Часа полтора они сидят на краю оврага у дома Марченко и обсуждают помощь политзаключённым и их семьям — ту, что через два года станет Русским общественным фондом; Солженицын предлагает на это деньги от зарубежных публикаций. По словам Н. Д. Солженицыной, он сразу, ещё неофициально, отдал на эти цели четверть Нобелевской премии.
Гинзбург («Русский роман») относит приезд к весне 1972 года. Солженицын («Зёрнышко», апрель 1974): «прошлым летом в Тарусе встречался я с Аликом Гинзбургом» — то есть летом 1973-го; по рассказу Арины Гинзбург, в тот приезд «Архипелаг» был закончен и передан на Запад, а в семье Солженицына «вот-вот должен появиться третий» ребёнок — тоже 1973 год. Видимо, встреч было две; запись датирована по Гинзбургу.
Андропов докладывает в ЦК о срыве готовящегося вручения нобелевских знаков — лауреат об этом ещё не знает.
Становится известно, что постоянному секретарю Шведской академии Карлу Гирову отказано во въездной визе. Сорока приглашённым сообщают, что назначенная на 9 апреля домашняя церемония не состоится.
«Труд» и «Литературная Россия» одновременно печатают статью Ежи Романовского «Когда историю ставят в угол» — заранее согласованную атаку на «Август Четырнадцатого». В оперативной записи сохраняется реакция Солженицына: «Пусть пишут! История разберётся».
«Заявление при отмене нобелевской церемонии».
Назначенная церемония не происходит: Карл Гиров не получил визы. В квартире Светловых вместо неё проходит пасхальный обед с Игорем Шафаревичем и Натальей Столяровой; диплом и медаль остаются в Стокгольме. Формула «власти сорвали церемонию» конкретизирована: решающим действием был отказ во въездной визе Гирову. Сообщение о пасхальном обеде происходит из оперативной информации КГБ.
Андропов вновь информирует ЦК: по оперативным данным, Солженицын воспринял отказ в визе секретарю Нобелевского фонда как ожидаемый.
Письмо Шведской Королевской Академии: выдвигает В. В. Набокова на Нобелевскую премию по литературе.
Политбюро утверждает устное представление шведскому послу: Москва требует прекратить в Швеции публичную кампанию вокруг Солженицына. В тот же день Андропов рассылает членам руководства подборку реакций на статью Романовского, включая реплику самого писателя.
Политбюро возвращается к вопросу. Брежнев: «Солженицын всё более нагло ведёт себя… Надо принять в отношении его решительные меры». Андропов: «Видимо, надо его лишить советского гражданства. Пусть шведы примут его к себе». Решения снова нет.
«Ответ священнику Сергию Желудкову».
Отправляет Набокову «по левой» личное письмо с копией своего выдвижения его на Нобелевскую премию.
Рязанский суд выносит решение о расторжении брака с Решетовской (позже отменено по её жалобе).
Под чужим именем Солженицын едет в Тамбовскую область собирать материал для «Красного Колеса». Прикрытием служит знакомство с бывшим соузником по шарашке Иваном Брыксиным; в архив его всё равно не допускают, и он работает по доступным местам и зрительной памяти. Точный день источниками не установлен.
Солженицын передаёт Генриху Бёллю через Элизабет Маркштейн личное письмо поддержки — после смерти сестры писателя, его болезни и кампании обвинений в симпатиях к терроризму. Он вспоминает февральскую встречу и пишет о совместном поиске нравственного пути писателей.
Рязанский областной суд по кассационной жалобе Решетовской отменяет решение о разводе и возвращает дело на новое рассмотрение. Бракоразводный процесс превращается в ещё один предмет оперативного контроля КГБ.
Нобелевская лекция Солженицына появляется в официальном ежегоднике Шведской академии «Les Prix Nobel en 1971». Так текст, который не удалось произнести в Москве, получает официальную публикацию лауреатского учреждения. Сараскина пишет об августе, Солженицын — о выходе ежегодника в конце августа; точный день не установлен.
«Новое русское слово» печатает выдержки из его письма.
У Солженицына и Н. Д. Светловой родился сын Игнат.
Встреча с Решетовской, которая соглашается на развод через загс.
Андропов сообщает ЦК, что Лидия и Елена Чуковские по просьбе Солженицына готовят сборник читательских откликов «“Август Четырнадцатого” читают на родине». КГБ намерен пресечь распространение книги и скомпрометировать составителей. В оглавлении сборника записка названа «О поддержке Солженицына в его антиобщественной деятельности Чуковской Л. К. и ее дочерью Чуковской Е. Ц.»; следующая записка о Л. К. Чуковской — 14 ноября 1973 года.
Несмотря на новое согласие Решетовской, Верховный суд утверждает решение областного суда не давать развода. Внутренний доклад признаёт, что дальнейшие возможности искусственно затягивать процесс почти исчерпаны.
В пустом подъезде дома на Елену Чуковскую нападает неизвестный: валит её на каменный пол и душит; появление соседей позволяет ей вырваться. Следствие милиции результата не даёт. Само нападение засвидетельствовано в мемуаре и биографии. Солженицын связывает его с КГБ, указывая на постоянное наблюдение за домом и соседнюю оперативную точку, но прямо признаёт отсутствие доказательств; поэтому версия об организаторе не внесена в описание события как факт.
Солженицын окончательно назначает выход «Архипелага ГУЛАГ» на май 1975 года. Даже этот далёкий срок кажется ему добровольным ускорением неизбежной развязки: до публикации нужно закончить или продвинуть новые Узлы «Красного Колеса». Это авторский план конца 1972 года, а не фактическая дата издания: первый том «Архипелага» вышел в Париже раньше, в декабре 1973-го.
«Нью-Йорк таймс» печатает заметку Джорджа Гента «Мальц предлагает Солженицыну средства». Альберт Мальц — сценарист, осуждённый в пятидесятые за отказ отвечать комиссии конгресса, коммунист ли он, — письмом в газету передаёт Солженицыну все свои накопившиеся в СССР рублёвые гонорары: «настоящим официально передаю их в дар Александру И. Солженицыну для личного пользования, а если он пожелает — и на помощь другим советским писателям, тоже занесённым в чёрные списки исключением из Союза». Письмо заверено у нотариуса 4 декабря, помечено 5-м, копии посланы в советское посольство в Вашингтоне и в Иностранную комиссию Союза писателей. О бедственном положении Солженицына Мальц узнал из его весеннего интервью двум американским журналистам. По его расчёту, к 1962 году ему причиталось 31 300 рублей, и, зная, что учитель физики получал 111 рублей в месяц, он заметил: этого «хватит, чтобы кормить Солженицына с семьёй долгое время».
Солженицын и Решетовская подают в районный загс заявление о разводе по взаимному согласию. Сначала чиновники отказываются принять документы; после жалобы в городской загс заявление принимают, а регистрацию развода назначают на 15 марта 1973 года.
Заявление иностранным корреспондентам; «Новое русское слово» печатает его назавтра под заголовком «Солженицын уличил Фурцеву во лжи».
Основной литературной работой остаётся «Октябрь Шестнадцатого», Второй Узел «Красного Колеса». К августу текст настолько продвинут, что Солженицын отправляет на Запад страховую фотоплёнку написанного; после захвата «Архипелага» работу приходится надолго отложить.
Первая запись о нём в «Дневниках» протопресвитера Александра Шмемана — на второй странице, за год до высылки. Имя Солженицына пройдёт через весь дневник: оно встречается более чем на ста семидесяти страницах, чаще упоминаются разве что члены семьи самого о. Александра.
Оформлен развод с Решетовской.
Политбюро возвращается к его делу через две недели после того, как инициативу Андропова и Руденко погасило предложение Подгорного. Тон задаёт Брежнев: «Солженицын всё более нагло ведёт себя, пишет всюду клеветнические письма, выступает на пресс-конференциях. Он очень озлоблен. Надо принять в отношении его меры».
Зарегистрирован брак с Н. Д. Светловой.
На следующий день после регистрации брака Солженицын подаёт заявление на московскую прописку у семьи. Начальник паспортного отдела Москвы Николай Аносов объявляет, что вопрос будет решаться не как обычное паспортное дело, а по политической оценке просителя. В краткой хронологии Сараскиной отказ ошибочно отнесён к апрелю. Подробный рассказ однозначно датирует апрелем заявление; официальный отказ последовал лишь через четыре месяца.
Справка отделов культуры и административных органов ЦК КПСС о прописке писателя А. И. Солженицына в Москве — за подписями Шауро и Савинкина.
Венчание в храме Ильи Обыденного (Москва).
Солженицын покидает дачу Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской в Жуковке, где прожил и работал почти четыре года. Он уезжает, не желая дальше увеличивать цену, которую друзья платили за предоставленный ему кров; преследование хозяев, однако, уже не прекращается.
На новой съёмной даче в Фирсановке Солженицын записывает, как тяжело возвращать рабочий ритм под непрерывным грохотом низко идущих самолётов. Он одёргивает себя памятью о фронте и лагере: после тишины Жуковки придётся снова учиться писать в любых обстоятельствах.
По донесению КГБ, в беседе с Габриэлем Суперфиным и его другом Борисовым он призывал изменить тактику борьбы с существующим строем и перейти к активным действиям. В июле Суперфина арестуют, и эта беседа войдёт в обвинение как подстрекательство.
В Тарусе Солженицын и Александр Гинзбург договариваются о будущей систематической помощи политзаключённым и их семьям. Солженицын намерен направлять на неё зарубежные доходы; Гинзбург берёт на себя распределение денег внутри СССР — работу, из которой после высылки писателя вырастет Русский Общественный Фонд. Весной 1972 года состоялся предварительный тарусский разговор. Сам Солженицын относит договорённость о деньгах и распорядительстве к «прошлому лету» в записи начала 1974 года — то есть к лету 1973-го.
Семья на съёмной даче в Фирсановке, анонимные письма с угрозами. Пишется статья «Мир и насилие» — задуманная как конкретное разъяснение Нобелевской лекции, против западных иллюзий: кто послабей, вокруг тех бушуют непримиримо, а тиранам каменным всё проигрывают. «Она не была целью своей связана с нобелевскими премиями мира, хотя толковала и их».
Посылает в КГБ копии двух анонимных писем и предупреждает: если давление продолжится, он предаст гласности как новые эпизоды, так и прежние действия ведомства против его частной жизни.
Арестован Габриэль Суперфин — историк-архивист, участник издания «Хроники текущих событий», помогавший ему архивными материалами для «Красного Колеса». Незадолго до ареста Солженицын уговаривал его эмигрировать и дал ему триста рублей на оформление выездных документов; в обвинении это будет названо материальной поддержкой.
Записка Андропова в ЦК: КГБ собирает документы о его «антисоветской деятельности» — «с целью возбуждения уголовного дела».
Завершено обращение «Жить не по лжи!», складывавшееся в 1972–1973 годах. Печатать его Солженицын пока не разрешает: текст будет передан на один из самиздатских «стартов» только в январе 1974-го и выйдет в день его ареста. Конец августа как время завершения указан в хронологии Сараскиной. Это не дата публикации: обращение было обнародовано 12 февраля 1974 года.
В Рождестве написано «Письмо вождям Советского Союза» (разослано 5 сен 1973).
В Ленинграде сотрудники КГБ задерживают Елизавету Воронянскую и Елизавету Пахтусову, затем проводят обыск у Пахтусовой. Изъяты 192 документа, среди них её дневник и воспоминания Воронянской, раскрывавшие содержание и историю «Архипелага ГУЛАГ».
Арест Е. Д. Воронянской в Ленинграде и пять суток непрерывных допросов. Она признаётся, что не уничтожила ленинградский экземпляр «Архипелага», как было велено, и называет место хранения: дачу Л. Самутина в Чаще.
На допросе следователь В. В. Егерев замечает у неё забинтованные запястья обеих рук с проступившей кровью; объяснять она отказалась. Допрос он прекратил и вызвал врача.
Лежит в кардиоревматологическом диспансере. В её коммунальную квартиру КГБ подселяет свою сотрудницу.
Обращается к министру внутренних дел Н. А. Щёлокову после отказа в московской прописке у семьи: называет решение препятствием мужу жить с женой и отцу — с малолетними сыновьями.
Большое интервью агентству «Ассошиэйтед пресс» и газете «Монд» — открытый вызов, прорыв молчания.
На следующий день после выписки, вечером 23 августа, Елизавету Воронянскую находят мёртвой в её комнате коммунальной квартиры на Роменской улице, 4. Протокол осмотра фиксирует повешение; 24 августа проведено вскрытие, 28-го разрешено погребение, 30-го её похоронили на Южном кладбище. О гибели помощницы и захвате ленинградского экземпляра «Архипелага» Солженицын узнаёт лишь 1–3 сентября. Точный час и даже календарный день смерти следствие не установило. 23 августа — день обнаружения тела и протокола осмотра, принятый запиской КГБ как дата смерти; 24-е — дата вскрытия и официальной регистрации, оказавшаяся на могильной плите; 30-е — дата похорон по свидетельству Татьяны Томашевской. Прежнее утверждение, будто тело нашли через четыре дня, документам противоречит и удалено. Днём у неё провели ещё один обыск; в 18 часов, отослав подселённую соседку в магазин, она повесилась. Вскрытие — 24-го: этим числом её записали в книгу морга и на могильный столбик.
В записке о московской прописке Андропов признаёт: формально-правовое основание у Солженицына есть. Но КГБ предлагает Моссовету отказать по политической причине — проживание в столице, по мнению ведомства, превратит квартиру семьи в ещё более открытое место встреч с иностранцами и инакомыслящими.
Андропов пишет в ЦК о московской прописке: формально писатель вправе прописаться у жены, но «удовлетворение его демонстративных требований неизбежно нанесло бы политический ущерб». Заодно сочиняет ответ, который должен дать Моссовет: «Москва — город со строгим режимом, из которого за подобное поведение люди выселяются».
На Политбюро Андропов докладывает: «нам удалось добыть рукопись». Сотрудники 5-го управления садятся читать 1104 страницы машинописи «Архипелага».
КГБ захватывает экземпляр «Архипелага ГУЛАГ» под Ленинградом.
Услышав, что Нобелевский комитет мира отобрал 47 кандидатов и среди них Никсона и Тито, решает обратить готовую статью в помеху этим кандидатурам и выдвинуть А. Д. Сахарова — «в соответствии со смыслом изложенного».
В Москву доходит весть о смерти Воронянской и о захвате «Архипелага»: первого сентября ещё неточно, третьего — наверняка. Это и толкает его пустить книгу в печать.
«Литературная газета» цитирует его заявление о сломавшихся на следствии Петре Якире и Викторе Красине: продались, дескать, за пол-литра водки. Сидевший тогда в тюрьме Габриэль Суперфин, которому за хорошее поведение разрешили читать газету, вспоминал: «Простым словом тебя огрели по голове, и это, как заноза, сидело, торчало, и импульс был — как выходить из этого состояния».
Через Стига Фредриксона передаёт на Запад сообщение о захвате «Архипелага»; в ЦК КПСС уходит «Письмо вождям Советского Союза». Законченную накануне статью «Мир и насилие» отправляет на публикацию. Солженицын обращается к руководителям не с личной просьбой, а с политическим проектом мирного отказа от идеологического насилия; в финале берёт на себя ответственность за предложенный стране путь и за саму попытку его предложить.
За несколько дней до публикации даёт прочесть «Мир и насилие» Сахарову — на квартире его жены. «Это и было наше единственное свидание и согласование за весь встречный бой».
В семье Солженицыных родился сын Степан.
Норвежская Aftenposten печатает «Мир и насилие» с формальным выдвижением Сахарова на Нобелевскую премию мира. Текст задумывался шире премиальной кампании: Солженицын спорит с привычкой осуждать слабое насилие и уступать перед насилием государственным. Солженицын в дополнении к «Телёнку», написанном по свежим следам событий, и вслед за ним Сараскина называют 10 сентября. Клод Дюран и одна американская публикация того же года дают 11-е; заметка New York Times, датированная Москвой 11 сентября, уточняет, что полный текст стал доступен в этот день, тогда как о номинации было объявлено сутками раньше. Поэтому основной датой оставлено 10-е, а 11-е отнесено к последующему распространению полного текста.
Заместитель председателя КГБ Чебриков направляет в ЦК аннотацию на «Архипелаг ГУЛАГ».
Осло: «Афтенпостен» печатает «Мир и насилие». Статья предназначалась для «Монд», но та отшатнулась — «благоприличную её левизну такая прямота из Советского Союза уже оскорбляла». Сперва её поняли лишь как выдвижение Сахарова: в тот же день он отвечает корреспондентам, что рад будет принять премию — «выдвижение моей кандидатуры на нобелевскую премию положительно скажется на положении преследуемых в нашей стране. Это — лучший ответ». Нобелевский комитет мира в тот же день отверг его право и срок выдвигать кандидатов.
Выдвижение Сахарова перенимают те, чьё право никто оспорить не может: 11 сентября — члены британского парламента, 12-го — либеральная фракция датского парламента, затем мюнхенская группа физиков и другие. Покатилась всемирная кампания.
Правительство снимает глушение западных передач, введённое пятью годами раньше под оккупацию Чехословакии. До того глушение снимал только XX съезд.
Политбюро принимает постановление № П103/138: поручает МИД сделать Франции устное представление из-за публикаций французской прессы, в частности интервью Солженицына в Le Monde, а Международному отделу ЦК — известить руководство Французской компартии. В указателе книги «Кремлёвский самосуд» напечатано «13 апреля», и эта опечатка попала в прежнюю хронологию. Заголовок самого документа, последовательность протоколов и записка МИД от 7 сентября однозначно устанавливают 13 сентября 1973 года.
Л. К. Чуковская записывает: «Праздник! Перестали глушить ББСи, Голос, Немецкую волну. Слышно всё, и не только здесь, но и в Ленинграде, и в Москве, всюду. Не знаю, надолго ли».
Пишет А. Д. Сахарову: поддерживает его стойкость, но возражает против сведения широкой проблемы несвободы в СССР к вопросу эмиграции и к обращению в Конгресс США.
Политбюро вновь обсуждает Сахарова и Солженицына. Брежнев требует прекратить их публичную деятельность; создаётся комиссия Косыгина, Суслова, Шелепина, Келдыша, Кузнецова, Чебрикова и Руденко, которой разрешено готовить меры — от печатной кампании и бесед до уголовного преследования или выталкивания Солженицына за границу.
Записка Андропова в ЦК с предложениями по «делу Солженицына».
По инициативе Солженицына Н. Д. Светлова-Солженицына встречается с супругами Сахаровыми и передаёт замечания мужа к обращению в Конгресс США. КГБ докладывает об этой беседе в ЦК 18 сентября. В тот же день, 17 сентября, Политбюро поручает комиссии подготовить меры против Сахарова и Солженицына.
Последнее свидание с Н. А. Решетовской — на перроне Казанского вокзала, куда она пришла, по слову Сараскиной, с «посреднической» миссией. Накануне, 24 сентября, она позвонила и попросила о встрече. Три недели спустя после того, как он дал команду печатать «Архипелаг», ему предложили публично заявить, что двадцать лет книги не будет, — в обмен на издание «Ракового корпуса»; он отказался, но сказал, что и не собирается печатать «Архипелаг», если не тронут его свидетелей. Разговор он опишет в «Телёнке» и перескажет в телеинтервью Си-би-эс 17 июня 1974 года.
Р. А. Руденко и В. М. Чебриков передают комиссии А. Н. Косыгина доработанный пакет предложений о мерах против Сахарова и Солженицына; материал подготовлен во исполнение решения Политбюро от 17 сентября.
На подлиннике «Письма вождям» появляется резолюция Брежнева: ознакомить с ним членов Политбюро «вкруговую». Текст, отправленный 5 сентября, доходит до руководства почти через месяц; ответа автор так и не получит.
Секретная записка КГБ № 2487-А за подписью Андропова, лично Черненко в ЦК КПСС: Сахаров и Солженицын названы вместе, одной парой — оба, несмотря на принятые меры предупредительного характера, продолжают дискредитировать внешнеполитический курс государства, расширяют контакты с иностранцами и передают им свои заявления. С этого документа их дела ведутся как связанные.
Письмо Сахарову после угроз, которые тому высказали 18 октября двое неизвестных, назвавшихся членами «Чёрного сентября». Солженицын был в отъезде и пишет с опозданием. Довод его прост: при сквозной слежке и подслушивании, какие установлены вокруг Сахарова, такое покушение невозможно без ведома и поощрения властей. И обещание: если удар когда-нибудь будет нанесён, а он будет ещё жив — остатком пера и жизни послужит тому, чтобы убийцы проиграли.
Записка КГБ № 2654-А с грифом «Особая папка»: Солженицын «принимает меры к консолидации антиобщественных элементов». Ему приписывают совет немедленно передавать на Запад негативные сведения о положении в стране — в этом он якобы видит «гарантию безопасности» для самих передающих.
В записке КГБ о Л. К. Чуковской сообщается, что она предложила Солженицыну зимовать на своей даче в Переделкине и он предварительно согласился. Документ уточняет, как возникло его последнее московское «укрывище».
В Переделкине Солженицын заканчивает Третье дополнение к «Бодался телёнок с дубом». Его кульминацией становится «Встречный бой» — подробная хроника августа и сентября, написанная в ожидании выхода «Архипелага» и нового удара властей.
Андрей и Елена Сахаровы приходят к Солженицыным обсуждать возможный отъезд в Принстон. Александр и Наталья, сами ожидающие через месяц выхода «Архипелага» и неизбежной расплаты, убеждают их не уезжать; Сахаров говорит, что окончательного заявления о выезде ещё не подавал.
Записка КГБ в ЦК КПСС за подписью Андропова: о материалах, свидетельствующих о враждебности Солженицына.
В дневнике Солженицын записывает намерение после пятидесятипятилетия изменить способ жизни: пожертвовать частью темпа ради её продолжительности и возможности «поприсутствовать в будущем». Вопрос, сумеет ли он выдержать этот новый ритм, оставляет без ответа.
В Париже вышел первый том «Архипелага ГУЛАГ» на русском языке.
Брежнев запиской К. У. Черненко требует, чтобы «Письмо вождям Советского Союза» прочли все члены Политбюро; по его резолюции письмо пускают «вкруговую».
Москва задаёт тон, едва в Париже вышел русский том: директор ВААП Б. Д. Панкин объявляет, что намерен преследовать не только авторов, которые попытаются печататься за границей, но и зарубежных издателей, которые их напечатают. XI Изгнание: Цюрих и Вермонт 1974 – 1993
XI
Изгнание: Цюрих и Вермонт
1974 – 1993В брошюре АПН за подписью Николая Виткевича напечатаны обвинения его в предательстве; в 1978 году они повторены от имени Виткевича в книге Томаша Ржезача «Спираль измены Солженицына».
В Париже выходит второй том «Архипелага ГУЛАГ»; третий том появится в 1975 году. YMCA-Press также издаёт исследование «Стремя “Тихого Дона”. Загадки романа» с предисловием Солженицына, представлявшего работу скрывшего имя автора под псевдонимом Д*. Редакционная история официального собрания сочинений датирует второй том 1974-м, третий — 1975-м. Встречающееся в справочной статье утверждение, будто оба последующих тома вышли уже в 1974 году, не принято.
В отчёте оперативной группы КГБ Солженицын проходит под кличкой «Паук», Сахаров — «Аскет», Боннэр — «Лиса», Галич — «Бард». Утверждён план: через агента-иностранного корреспондента внести раздор между Солженицыным и Сахаровым.
Год открывается двумя записками Андропова. № 2-А: западная пропаганда в конце декабря начала печатать выдержки из «Архипелага», «несмотря на принимаемые КГБ меры по изъятию книги». № 4-А: три ксерокопии одного из вариантов «Архипелага» — в тот же день экземпляры расходятся Суслову, Подгорному и Косыгину.
Начало травли в связи с выходом «Архипелага ГУЛАГ». В тот же день выходит поручение ЦК Ст-108/4, которым работа по его дискредитации ставится на поток и ведётся «в тесном контакте с КГБ».
Секретариат и Политбюро ЦК обсуждают выход «Архипелага ГУЛАГ»; 7 января берётся курс на уголовное преследование и подготовку суда либо высылки.
Политбюро решает его судьбу. Брежнев объявляет вышедший «Архипелаг» «грубым антисоветским пасквилем», называет автора «этот хулиган Солженицын» и говорит, что тот «вышел из-под контроля». Андропов требует действий: «Я, товарищи, с 1965 года ставлю вопрос о Солженицыне». Спор идёт не о том, карать ли, а как. Андропов: «Мы начнём работу по выдворению, но одновременно заведём на него дело, изолируем его». Подгорный: «Если мы его вышлем за границу, то и там он будет нам вредить», — и предлагает затянуть следствие, «но пусть он это время находится в тюрьме». Громыко: «Надо, очевидно, нам остановиться всё же на внутреннем варианте». Шелепин напоминает, что тремя месяцами раньше у Косыгина решили административных мер не принимать, и торопит решить дело до конца европейского совещания. Брежнев подводит черту: судить по советским законам, следствие вести открыто; про реабилитацию бросает — «Его реабилитировали два человека — Шатуновская и Снегов»; про испуг перед Западом — «Мы не побоялись отпустить из страны Аллилуеву. Всё это мы пережили. Я думаю, переживём и это»; а высылать «нецелесообразно, так как никто его не примет». Принято постановление «О мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.» — то есть в этот день Политбюро выбрало не высылку, а суд.
Почти сразу после заседания, вспоминает Вячеслав Кеворков, Андропов пошёл к Брежневу и с глазу на глаз убедил его, что любая «жёсткая» мера повредит международному престижу страны и самого генерального секретаря, — играя при этом на брежневской неприязни к президенту и премьеру. Брежнев согласился и попросил изложить соображения письменно, что было сделано незамедлительно. По Кеворкову, свой резон у председателя КГБ был личный: он хотел уйти с этого поста незапятнанным — его напугала история с Шелепиным, которого в Англии освистали за одно то, что он неполных четыре года стоял во главе госбезопасности.
На Политбюро отдельным пунктом стоит «Вопрос о Солженицыне»; в бумагах уже лежит проект указа Президиума Верховного Совета «О лишении советского гражданства и выдворении из пределов СССР Солженицына А. И.».
Из Союза писателей исключают Лидию Чуковскую.
Парижская «Русская мысль» печатает коллективное заявление в его защиту «Гордость мировой культуры» за подписями Сахарова, Галича, Максимова, Войновича и Шафаревича.
Политический обозреватель «Правды» Юрий Жуков пересылает в ЦК читательские письма о Солженицыне; в тот же день шлёт свою информацию и Московский горком (№ 11).
«Правда» печатает статью «Путь предательства»; в печати его называют не иначе как «литературным власовцем».
«Нью-Йорк таймс» печатает письмо Сола Беллоу в его защиту: «Слово „герой“, давно бывшее не в чести, искуплено Солженицыным. У него достало мужества, силы ума и крепости духа сказать правду всему миру… Лучшим русским писателям этого адского века было совершенно ясно, что только сила правды равна силе государства».
В сборнике «Saul Bellow: Letters» (2010) письмо в «Нью-Йорк таймс» датировано 7 января 1974 года; число, когда его напечатала газета, не проверено.
Трёхнедельная атака анонимных звонков.
КГБ докладывает (№ 139-А), что дипломаты и иностранные журналисты в Москве обсуждают «Путь предательства». Временный поверенный в делах США Дабс говорит американским корреспондентам: последняя книга Солженицына «безусловно сыграла на руку тем кругам, которые сомневаются в необходимости разрядки напряжённости».
Политбюро принимает постановление «Об информации братским партиям относительно антисоветской деятельности Солженицына» № П122/XVII: утверждены текст телеграммы совпослам и список партий, которым её направят. Из проекта при читке вычеркнут абзац о том, что «советская общественность уже давно требует принятия решительных мер». В тот же день КГБ шлёт в ЦК ещё две информации — № 147-А и № 150-А.
«Заявление для прессы»: за все годы после XX съезда, говорит он, не нашлось силы произнести ни слова — «не то что приговора, но морального осуждения ни одному из палачей, следователей, доносчиков».
Интервью журналу «Тайм»: отвечает на предложение братьев Медведевых искать поддержки у западных компартий и терпеливо ждать перемен наверху.
Газетная облава набирает ход: И. Шток в «Советской культуре» — «Пособник реакции» («Он сидел под Москвой, в Москве и клеветал»), а назавтра Сергей Михалков в «Литературной газете» — «Саморазоблачение клеветника»: «до конца вырисовался облик Солженицына… человека, переполненного яростной злобой, высокомерием и пренебрежением к своим соотечественникам. И, значит, он сам ставит себя вне нашего общества».
«Правда» печатает выступление Константина Симонова: деятельность Солженицына «чем дальше, тем больше выходила за рамки литературы и постепенно приобрела неприкрыто антикоммунистический и антисоветский характер».
Общий отдел ЦК обобщает «отклики трудящихся» на статью «Правды» «Путь предательства»; четырьмя днями раньше своё донесение об «отношении советских людей» подал Отдел организационно-партийной работы (№ 129).
На станциях ленинградского метро распространены светокопированные листовки в защиту Солженицына и Сахарова; КГБ изъял 235 экземпляров и начал розыск автора.
Историк Вадим Борисов пишет статью «Путь совести»: «Дни гонений на А. И. Солженицына грозят обернуться новым позором для русской интеллигенции. „Распни его“, — требует руководящий орган. „Распни, распни“, — вторят газеты… Нет, не Солженицына нужно сейчас судить, а самих себя — судом совести».
Секретариат ЦК постановляет разослать аннотацию на «Архипелаг ГУЛАГ» всем ЦК компартий республик, крайкомам, обкомам, горкомам и райкомам.
«Литературная газета» печатает статью Анатолия Ананьева «Растленная душонка».
Сотрудник радио «Свобода» Леонид Владимиров (Финкельштейн) протестует перед исполнительным директором Ф. Рональдсом против передачи Виктора Федосеева «Александр Солженицын и свобода прессы»: Федосеев прежде называл писателя антисемитом, поэтому Владимиров считает выпуск редакционно недопустимым. Это документ внутренней рецепции, а не действие самого Солженицына.
Вилли Брандт заявляет о готовности дать политическое убежище.
«Заявление для печати» — ответ на газетную травлю после выхода «Архипелага ГУЛАГ». Отдельно отвечает на использование Лубянкой Николая Виткевича: «Отлично знает он, что от моих показаний не пострадал никто».
Тайные переговоры КГБ с немецкой стороной.
Л. К. Чуковская датирует самиздатское слово «Прорыв немоты»: выход «Архипелага ГУЛАГ» назван прорывом многолетнего молчания о терроре и возвращением жертвам их исторического имени. Выход «Архипелага» она называет событием, сопоставимым по неизмеримости последствий только со смертью Сталина. «„Архипелаг ГУЛаг“ — это безраздельная победа слова… Надо бы смиренно склонить головы перед этим монументом, увековечившим наконец память о жертвах разнуздавшегося произвола».
Андропов докладывает Секретариату ЦК о плане «пресечения антисоветской деятельности Солженицына».
Андропов и Руденко просят у ЦК согласия вызвать его к заместителю Генерального прокурора Малярову и взять подписку: тогда он наверняка даст интервью иностранцам и шумиха возобновится. «Если он этого не сделает, то через возможности КГБ самим продвинуть сообщение по этому вопросу в западную прессу».
Андропов извещает ЦК, что Брандт публично готов принять его в ФРГ, и в тот же день пишет Брежневу лично, приложив справку Чебрикова и Бобкова: «Сегодня 7 февраля т. Кеворков вылетает для встречи с Баром с целью обсудить практические вопросы выдворения Солженицына». План: указ 9–10 февраля, выдворение 10–11-го; если сорвётся — 15 февраля возбудить дело и арестовать.
Живёт за стеной у Л. К. Чуковской в Переделкине: накануне приехал счастливый, утомлённый и перевозбуждённый.
Получена повестка о вызове в прокуратуру; в Переделкино под предлогом ремонта дачи приходят трое сотрудников, проверяя, находится ли Солженицын на месте.
Кеворков обо всём договорился в Бонне, и Андропов представляет в ЦК подробный план: 11 февраля возбудить уголовное дело, 12 февраля принять указ о лишении гражданства и выдворении.
На даче навещают Можаев и Любимов.
Едет в Москву; пишет на повестке ответ.
Закончена «Образованщина».
Арест на квартире в Козицком переулке; доставлен в тюрьму «Лефортово». Тёща, Екатерина Фердинандовна, звонит Маше Слоним: «Маша, Маша, сообщи!» — и та из телефона-автомата обзванивает все иностранные корпункты по справочнику Виктора Луи «Information Moscow». К вечеру у прокуратуры на Пушкинской собирается несколько десятков человек; их отгоняют военные. Потом приходит весть, что Наталья Дмитриевна ждёт обыска и просит собраться у неё в квартире — идут туда.
Президиум Верховного Совета СССР тайным указом № 5494-XI лишает Солженицына советского гражданства и постановляет выдворить его из страны. Самому писателю документ прочтут лишь на следующий день в Лефортове.
В Лефортове заместитель генерального прокурора Михаил Маляров зачитывает Солженицыну указ о лишении гражданства. Его везут в Шереметьево и под конвоем сажают на самолёт во Франкфурт-на-Майне. Только в воздухе он узнаёт направление полёта; вечером его принимает у себя Генрих Бёлль. В тот же день, по его позднейшему рассказу, устроен был «шабаш ведьм»: ритуально сожгли одежду, в которой его взяли накануне, а его самого переодели в чужую ношеную.
В Москве воззвание «Жить не по лжи!» уходит в самиздат.
Вечером его привозят на машине из Франкфурта в дом Генриха Бёлля в Лангенбройхе. Накануне Бёллю позвонил министр, а затем Вилли Брандт — примет ли он гостя. Бёлль тогда же сказал газете: «У меня рады любому беженцу, неважно, приехал он из коммунистической или как коммунист из некоммунистической страны. Когда приедет Александр Солженицын, в нашем доме у него будет чай, хлеб и кровать». Следом съезжаются сотни машин корреспондентов: дом в осаде, во дворе полиция. В тот же дом вызвана Элизабет Маркштейн. В тот первый вечер Бёлль, она и подъехавший чуть позже Хееб советуют ему выбрать Швейцарию; он соглашается — Ленин ведь тоже был в цюрихском изгнании. Выбор окажется неудачным: узнав, что иностранцы в Швейцарии обязаны спрашивать у полиции разрешения на публичные политические выступления, он скажет: «И это называется свободной страной!»
Как узнали о высылке на другом конце тайного канала. Кеворков, не дождавшись из Москвы ни ответа, ни соединения с Андроповым («сильная занятость»), решает лететь домой сам. Хозяйка виллы перехватывает его с чемоданом в коридоре: «Вы с ума сошли! Разве можно тринадцатого числа в такой далёкий путь, да ещё самолётом?!» Она ещё перечисляет свои несчастья, случавшиеся именно тринадцатого, когда звонит телефон и незнакомый голос произносит: «Вам просили передать, что самолёт с писателем на борту находится в воздухе, в аэропорту Франкфурта-на-Майне он должен приземлиться в… по местному времени».
В доме Бёлля под Кёльном Солженицын впервые после тюрьмы остаётся без конвоя — но среди осаждающей дом мировой прессы. 14 февраля он встречается со швейцарским адвокатом Фрицем Хеебом, получает временный немецкий проездной документ и видит Дмитрия Панина, товарища по Марфинской шарашке.
С самого дня высылки идут обыски у друзей. В Рязани к Наталье Радугиной является четырнадцать гэбистов; обыски и в других городах — ищут его самиздат и всё написанное его рукой. В Москве у Неонеллы Снесаревой вместо открытого обыска разыгрывают ограбление — «любимый маскарад»: забрали всё, что касалось его, и оставили в пишущей машинке издевательскую записку: «Мы так любим Солженицына, что прихватили с собой его работу».
По «Телёнку», обыск у Радугиной был в ночь ареста, 12–13 февраля; налёт на квартиру Снесарёвой — 12 апреля (заявление В. Осипова от 10 мая 1974 года).
В Москве — приказ начальника Главлита № 10-ДСП «Об изъятии из библиотек и книготорговой сети произведений Солженицына А.И.»: изымаются все издания «Одного дня Ивана Денисовича» — «Новый мир» 1962 № 11, «Роман-газета» (700 тыс. экз.), книги Госиздата и «Советского писателя», издание для слепых в двух книгах и литовский перевод.
Солженицын переезжает в Цюрих и в доме Фрица Хееба знакомится с Никитой Струве. Швейцария становится его первой землёй изгнания: здесь предстоит собрать разрозненный архив, вернуть рабочий ритм и выстроить отношения с издателями. Подробная биография Сараскиной и исследовательская статья официального сайта датируют переезд 15 февраля. Подписи к двум фотографиям в «Зёрнышке» относят поезд Кёльн—Цюрих и встречу на вокзале к 16 февраля. Основной датой оставлено 15-е; разночтение сохранено только здесь.
Переезд в Цюрих: на Главном вокзале его встречает восторженная толпа. В тот же первый день к нему является чешская эмигрантка Валентина Голуб и вскоре делается незаменимой в мелких хлопотах. По бумагам Митрохина она с мужем — агентура, подведённая к нему в рамках операции «Паук»; сам он долго ничего не подозревал: Голубы были чехи, а не русские.
Два голоса одних дней. В «Комсомольской правде» А. Ананьев — «Отщепенцу — презрение народа»: «Человеку, который продал и предал Родину… нет места среди нас». И Рой Медведев, в Москве: «Солженицын покинул свою страну не навсегда. Не исключено, что он вернётся на родную землю через несколько лет… Но при любых поворотах судьбы Солженицын вернётся в нашу страну в своих книгах, и он по праву займёт место в рядах её самых великих сыновей».
Врач Л. Терновский посылает в газету письмо в его защиту: «Новый несправедливый приговор Солженицыну, как и прежний, будет неизбежно отменён историей». И приписка: «Знаю, что вы не опубликуете моего письма. Но всё равно сейчас я считаю своим долгом послать его вам — заказным, с уведомлением о вручении. Чтобы вы не имели права говорить…»
Интервью Фрэнку Крепо, корреспонденту «Ассошиэйтед пресс», прямо на улице Цюриха.
Сенатор Джесси Хелмс вносит в Сенат резолюцию S.J. Res. 188 о предоставлении Солженицыну почётного гражданства США — первую из нескольких; у неё множество соавторов и от демократов, и от республиканцев. Законом ни одна так и не станет. Хелмс, давний почитатель его книг, познакомится с ним после переезда в Америку, и знакомство перейдёт в многолетнюю дружбу.
«Литературная газета» печатает Степана Щипачёва: «Считаю правильным решение о выдворении Солженицына за пределы нашей Родины».
Агентство печати «Новости» отчитывается перед ЦК: во исполнение январского поручения оно развернуло по своим каналам информационно-пропагандистскую работу за рубежом в связи с его «антисоветской деятельностью».
КГБ пересылает в ЦК донесение итальянского посла о реакции московской интеллигенции и дипломатического корпуса на арест и высылку Солженицына. Оценки посла сохранены как свидетельство восприятия, а не как установленные мотивы писателя.
Короткая поездка в Норвегию.
КГБ сообщает в ЦК, что автором январских ленинградских листовок был инженер Л. Л. Верди; к тому времени он уже был арестован. 6 июня его приговорят к полутора годам лагерей за «клевету на советский строй».
Постановление «Об указаниях совпослу в Швеции» — с приложением текста телеграммы.
Обустраивается в Цюрихе, Штапферштрассе, 45. Квартиру помог получить городской голова Цюриха Зигмунд Видмер; его жена взяла на себя жену и тёщу писателя, а дочь Франциска учила немецкому старшего сына Митю. Дом почти круглосуточно осаждали любопытные, и школьники из соседней школы вывесили в саду транспаранты: «Тишины Солженицыну!»
На вернисаже в Пфеффиконе под Цюрихом Голубы знакомят его с Томашем Ржезачем — чешским писателем, бежавшим на Запад в 1968-м, а на деле агентом чехословацкой разведки под псевдонимом РЕПО. Ржезач располагает к себе кругозором и отличным русским; Солженицын хочет продолжения знакомства и отдаёт ему для перевода на чешский «Прусские ночи», рассчитывая переправить поэму в Чехословакию. Готовый перевод Ржезач, по собственным словам, потом уничтожил. Обо всех разговорах он отчитывался: первая же его сводка — о расхождениях Солженицына с Сахаровым. Друг о друге Голубы и Ржезач не знали; сводки о Солженицыне сходились наверху — у начальника чехословацкой разведки М. Гладика и у самого Андропова.
Пока Наталья Дмитриевна ещё в Москве, друзья вывозят его библиотеку. Маша Слоним ездит в квартиру в Козицком с большой сумкой памперсов для младшего, Степана, — а обратно с той же сумкой, набитой книгами; книги уходят знакомым иностранным корреспондентам, дальше диппочтой. Микроавтобус КГБ ездит за ней неотступно. Оставшийся в Москве «Москвич» Солженицына отходит Фонду помощи политзаключённым.
Открытое письмо с И. Р. Шафаревичем о судьбе заключённого генерала Григоренко — «Не сталинские времена»: «…а ну-ка расскажет, напишет о них, палачах, для будущего Второго Нюрнберга?» Письмо обсуждалось с соавтором за несколько дней до ареста и осталось неоконченным; напечатано в «Русской мысли» 30 мая.
Записка Министерства иностранных дел и КГБ в ЦК КПСС за подписями В. Кузнецова и С. Цвигуна.
Лондонская Sunday Times впервые печатает на английском «Письмо вождям Советского Союза». Текст, написанный и отправленный руководству СССР в 1973 году, теперь становится открытым политическим документом и начинает самостоятельную международную жизнь.
На процессе В. Хаустова в Орле (4–6 марта) свидетель Габриэль Суперфин публично повторяет, что все показания, данные им на следствии с 22 июля по 5 ноября 1973 года, ложны, и отказывается давать показания на суде — по «Хронике текущих событий», это единственная доступная ему форма протеста против изгнания Солженицына. Суперфин сам вызвался помогать ему в работе над «Красным Колесом» архивными разысканиями — по Гучкову и по предреволюционной России.
Политбюро разрешает перевести за границу валютные гонорары Солженицына, остававшиеся на счетах Внешторгбанка. Решение не было жестом примирения: оно входило в административное завершение высылки и одновременно снимало удобный повод для новых международных обвинений.
Постановление Политбюро «О суммах авторского гонорара Солженицына» № П128/23: Внешторгбанку приказано срочно перечислить полученные ВААП гонорары на его счёт в швейцарском банке — без удержания налога и комиссии, — доверенность вернуть швейцарским властям как ставшую ненужной, а впредь никаких сумм на его имя из-за границы не принимать.
Сенатор Гарри Бёрд-младший вносит в Congressional Record статью Эванса и Новака в «Вашингтон пост» — «„Голос Америки“ онемел на „Архипелаге ГУЛАГ“». История, которую Солженицын позже расскажет сам: в декабре 1973-го один диктор «Голоса Америки» прочёл в эфир отрывок из книги; московское радио немедленно закричало о вмешательстве во внутренние дела и отравлении международной атмосферы — и станция с согласия Госдепартамента сняла диктора с этой работы и запретила читать «Архипелаг» на Россию. Несколько лет там нельзя было даже цитировать Солженицына. Би-би-си, «Немецкая волна» и «Свобода» в это самое время читали книгу большими кусками. Директор ЮСИА Джеймс Кио объяснит это 29 марта в письме конгрессмену Джону Эшбруку: официальный радиоголос США не занимается полемикой, направленной на изменение внутреннего устройства Советского Союза, и чтение книги «далеко вышло бы за пределы обычного стиля программ».
Н. Д. Солженицына обращается к Подгорному: «Поскольку Указ Президиума о высылке Александра Исаевича Солженицына фактически лишил его семью возможности жить на родине, прошу осуществить заявленные гарантии нашего выезда и беспрепятственного вывоза архива и библиотеки А. И. Солженицына».
Наталья Солженицына просит разрешить семье выезд и вывезти личный архив мужа. Ведомства согласуют решение: жена, дети и тёща могут покинуть СССР, а бумаги — пройти специальный просмотр. Так начинается контролируемая властями передача архива на Запад.
Л. К. Чуковская пишет из Переделкина: «Я уверена, что семья Ваша благополучно добралась до места, — и потому заранее решаюсь поздравить вас всех с праздником воссоединения».
Президиум Верховного Совета докладывает в ЦК (№ 154сс) о заявлении Н. Д. Солженицыной Подгорному: она просит выпустить её в Швейцарию к мужу с четырьмя детьми и матерью и вывезти его библиотеку и архив, а визы — со сроком не менее месяца. Заявление рассматривали с участием заместителя председателя КГБ Чебрикова и первого заместителя Генерального прокурора Малярова.
Она же, получив первое письмо: «Увидя Ваш почерк на конверте, я сначала не поверила глазам своим, а потом испытала радость и облегчение. Вы здесь, Вы с нами, Вы со мной!»
Пишет Чуковским из Цюриха: «Всё-таки на подцензурных письмах много не проживёшь: ничего по сути сказать нельзя. Итак, посылаю Вам неким путём вот это».
На переговорах в Кремле Брежнев и Киссинджер дважды упоминают Солженицына в шутливой перепалке об эмиграции и американской прессе. Это фиксирует место недавней высылки в разговоре на высшем уровне; новых сведений о действиях писателя документ не содержит.
Открытое письмо Н. Д. Солженицыной перед отъездом вслед за мужем: «Можно разлучить русского писателя с родной землёй, но пресечь его духовную связь с ней, но отнять у России Солженицына — такой власти и силы нет ни у кого… Моё место — рядом с ним. Но уезжать мучительно больно. Больно расставаться с Россией. Больно, что на жизнь без родины обречены наши дети… Не мне судить о сроках, но мы вернёмся. И детей наших вырастим русскими. И потому — мы не прощаемся ни с кем».
Семья Солженицына вылетает из Москвы в Цюрих.
Ко дню рождения Корнея Ивановича пишет Чуковским и сообщает адрес: «A. Solschenizyn (окончательная транскрипция по паспорту), Stapferstr. 45, 8006 Zürich, Schweiz».
Солженицын отвечает членам Палаты представителей США, предложившим предоставить ему почётное гражданство. Он благодарит за знак солидарности, но просит не превращать его личную судьбу в замену разговору о миллионах жертв и о продолжающемся несвободном положении России.
Сахаров пишет статью «О письме Александра Солженицына „Вождям Советского Союза“». Расхождение двух проектов — консервативно-патриархального и глобалистского — обозначается отчётливо. Солженицын позже напишет, что «чего я никак-никак не ожидал» — это внезапности такого ответа.
«Заявление» о прописке — попытка обратить внимание Запада на полицейскую систему в СССР: «В Советском Союзе царит крепостное право. Я об этом заявлял уже не раз, но, кажется, это в…»
Пишет Чуковским, прочитав письмо артиллериста И. П. Скрябина: «Удивительно: нашёлся старый артиллерист, который воевал в одной батарее с моим отцом в 1916 году, и теперь, по его сведениям, придётся переделывать уже написанные главы». Тогда же он набрасывает на листке текст ответа Скрябину.
Заявление «В швейцарское телеграфное агентство»: «Я не знаю, были ли изгнанники прежде меня окружённые таким сочувственным теплом на чужбине, как будто это совсем не чужбина, а самая родная страна».
После приезда семьи окончательно созревают два решения: открыто объявить уже действующую систему помощи политзаключённым и искать постоянный дом за океаном, подальше от европейской публичности. Пока это ещё не переезд, а выбор направления будущей жизни.
В ходе преследования Е. Г. Эткинда допрашивают и обвиняют, в частности, в связях с Солженицыным и якобы в редактировании «Архипелага ГУЛАГ».
В Цюрих прибывает первая часть архива: сотрудник германского МИД Пётр Шёнфельд привозит два чемодана и сумку — рукопись неоконченного «Октября Шестнадцатого», около сорока конвертов заготовок и тетрадь «Дневника Р-17»
Вторая секретная записка АПН в ЦК по «семейной» линии компромата: агентство предлагает издать через зарубежные издательства «на коммерческой основе» рукопись Решетовской «В споре со временем» — до пятнадцати печатных листов. Двумя месяцами раньше председатель правления АПН отчитывался, что «значительное внимание было обращено на дискредитацию морального облика Солженицына».
Через два с половиной месяца после приезда в Цюрих пишет Маркштейн своим мельчайшим почерком: «Милая Бетта! Посоветуйте, пожалуйста, как мне одолеть трудность с медлительностью Фр<ица>. Несовместимость моего и его темпа создаёт большие препятствия и порой становится угрожающей», — и перечисляет примеры. Она отвечает в защиту Хееба: «какое успокоение, какая непоколебимая твёрдость приходила с неспешным его голосом… И делал всё как надо, никому не уступал, не поднимал вокруг себя шума… Никогда, даже позже, когда имя его пошло по газетам, он не лез вперёд, не пытался добиться славы». Тогда он с ней согласился, и Хееб оставался его адвокатом всё цюрихское время.
Ленинград, большой конференц-зал Педагогического института имени Герцена, под огромными портретами Маркса и Ленина. Членов учёного совета созвали к десяти утра повестками без объяснений; в зале они увидели скромных молодых людей за отдельными столиками и лишь позже поняли, что это приставленные наблюдать за ними и за тайным голосованием. Пришли посторонние, корреспонденты, секретарь горкома Б. С. Андреев. Самого Эткинда не было: он подал в ректорат врачебный документ о приступе стенокардии и предписанном постельном режиме, — заседание провели без него и огласили его письмо: «приступ сердечной болезни помешал мне присутствовать». В перечне вины: вступительная статья 1968 года к «Мастерам русского стихотворного перевода», поведение на суде над Бродским, «Письмо к молодым евреям, стремящимся в эмиграцию» — и главное: «В 1973–1974 гг. были осуществлены различные мероприятия в отношении Солженицына и его круга. Однако никаких выводов Эткинд для себя не сделал… Он действовал как политический двурушник». Тайным голосованием его увольняют и лишают профессорского звания; Эткинда потрясло единодушие — «за» проголосовали все пятьдесят семь присутствовавших. Вменяли ему и редактирование «Архипелага ГУЛАГ», на что он возражал: «каким бы образом я мог редактировать Солженицына?»
Объявляет о создании Русского общественного фонда помощи политическим заключённым и их семьям, куда передаёт все мировые гонорары за «Архипелаг» — настоящие и будущие. Договорённость об этом была с Гинзбургом ещё зимой; тот весной становится первым распорядителем. Оформляли Фонд в Швейцарии, и швейцарцы возражали против слова «политзаключённым» — по нейтральности; официальное название вышло «Русский общественный фонд помощи преследуемым и их семьям», но на родине его звали просто солженицынским. Устав ставил две задачи: помочь сидельцам ГУЛАГа физически выжить и поддержать то в культуре, что в Советском Союзе неосуществимо.
М. Л. Ростропович, а вскоре и Г. П. Вишневская вынуждены уехать из СССР, поплатившись за помощь Солженицыну.
«Ответы журналу „Тайм“». Фрагмент о расправе над Ефимом Эткиндом в окончательный вариант текста не вошёл.
Симпозиум о нём: вступительное слово произносит Н. С. Арсеньев, доклады читают протопресвитер Александр Шмеман — об «Архипелаге ГУЛАГ», Джон Данлоп, А. П. Оболенский, Р. Б. Гуль (о Ленине и «Архипелаге») и Л. Д. Ржевский.
Высокий суд Лондона по иску YMCA-Press и Солженицына предписывает Алеку Флегону прекратить продажу пиратского «Архипелага ГУЛАГ». Флегон выпустил его двумя тиражами, один — под маркой советского Издательства политической литературы.
Солженицын пишет для Aftenposten заявление в защиту Ефима Эткинда, изгнанного из Союза писателей и лишённого работы, и осуждённого Габриэля Суперфина. Текст, переданный Перу Эгилу Хегге, газета печатает 27 мая.
Time публикует заявление Солженицына «Госбезопасность не унимается» и снимки поддельных писем, которые от его имени отправлялись в Брюссель редактору журнала «Часовой» Василию Орехову. Сопоставляя фальшивый и настоящий почерк, он документирует не общую догадку о провокации, а конкретную операцию с подделкой подписи и языка писем.
«Solzhenitsyn v. the KGB» в нью-йоркском «Тайме» (с. 51) — статья, написанная специально для журнала и первая, что он напечатал после приезда на Запад. Здесь он и раскрывает пражскую подделку, печатая документы: сличение подлинного почерка с почерком фальшивого письма («копия не точна, но сходство может быть обманчивым»), кагэбэшную копию своей необычной подписи и фальшивый обратный адрес рядом с подлинным — «Москва, К-9, ул. Горького 12, кв. 169»; адрес они воспроизвели точно, потому что он проходил через цензуру во всех его письмах. Тут же — о том, что делается с оставшимися: обыски у друзей, травля профессора Ефима Эткинда в Ленинграде, и о Цюрихе, где советские граждане звонят или приходят без приглашения и советуют беречь детей. Первые такие письма — от «мифических советских гангстеров» — он получал ещё в Москве годом раньше, а после выхода «Архипелага» предупреждения пошли от советских «патриотов». Заключение: все гангстеры в его жизни — из одной и той же организации.
3 мая в Цюрихе Солженицын даёт Дэвиду Тиннену развёрнутое интервью для Time о первых месяцах изгнания, судьбе России и споре с Сахаровым вокруг «Письма вождям». Журнал публикует его 27 мая; русский текст появляется в «Русской мысли» 30-го.
Первая встреча с протопресвитером Александром Шмеманом. Тот прилетает в Цюрих (Штапферштрассе, 45) и все дни проводит с ним вдвоём в горном уединении под Штерненбергом; в дневнике Шмемана эта встреча названа «горной».
Вручение премии Союза итальянских журналистов «Золотое клише».
Ростропович и Вишневская посетили Солженицыных в Цюрихе.
Два первых летних месяца Солженицын отдаёт новому, Четвёртому дополнению к «Бодался телёнок с дубом». Он по свежей памяти записывает январскую травлю, арест, Лефортово и высылку — прежде чем западные впечатления успеют заслонить последовательность событий.
Письмо Владимиру Максимову с приветствием будущему «Континенту» и с оговоркой: «Допускаю с возможной горечью, что пожелания мои не сбудутся: среди перечисленных Вами сотрудников есть такие, кто обещают суету, теребленье и эгоизм».
Е. Ц. Чуковская пишет ему из Москвы обычной почтой: «Дорогой Александр Исаевич! Встала с утра. День хмурый, дождливый. А тут ещё вспомнилось, что Ваше последнее письмо было от 7 апреля. И как-то мне всё это вместе взятое не понравилось».
В Цюрихе записано телеинтервью компании Си-би-эс; показано 27 июня.
Солженицыны получают швейцарские паспорта.
17 июня в Цюрихе Солженицын записывает для CBS первое после высылки большое телевизионное интервью — беседу с Уолтером Кронкайтом о советской системе, изгнании и Западе. Полный английский текст интервью входит в Congressional Record 27 июня; телевизионный выпуск показывают также за пределами США.
Отвечает ей — тоже по почте: «Дорогая Люшенька! Вы пристыдили меня, что я не пишу, — и справедливо. А если при этом подумали на почту — то зря, она ни в чём не виновата. Посмотрел и ужаснулся — с 7 апреля не пишу?.. Вот что значит, меня на Родине отучили получать письма».
Работает над «Лениным в Цюрихе» на даче Видмеров в Штерненберге (Тёссталь) — уехав из осаждённого Цюриха и подальше от подозрительных знакомых. Окна заклеил газетами. Каждый день ходил на хутор Изели за парным молоком и половину выпивал по дороге, отдыхая на скамейке под липой; посадил в огороде укроп и «русские овощи», каких там не знали; в хорошую погоду писал под вишней; ел хлеб, сыр и очень много сырых яиц. В полиции ему сказали, что защитить его не могут, и посоветовали держать в доме на ночь два ведра воды — на случай поджога.
Чтобы уйти от цюрихского шума, Солженицын работает на даче семьи Видмеров в Штерненберге, в Тёсстале. Здесь он сосредоточивается на книге «Ленин в Цюрихе»: город, где жил Ленин, становится одновременно местом архивного поиска и пространством литературной реконструкции.
Солженицын пишет обращение к III Всезарубежному Собору Русской Православной Церкви. Он призывает русскую эмиграцию не замыкаться в памяти о прошлом и соизмерять церковные споры с судьбой верующих и заключённых в СССР.
Пишет Ежи Гедройцу, радуясь, что автор из Восточной Европы — вопреки тем, кто высказывался о «Письме вождям» безумно критически, — так хорошо понял его мысль.
Л. К. Чуковская: «Большую радость принесли мне Ваши буковки. И Ваш голос, который я слышала в 4-м куске — собственный Ваш, не диктора».
Открытка от Люши — Елены Чуковской — с рыцарями Эрмитажа на обороте: «Дорогой Александр Исаевич! По слухам, граждане, нарисованные на обороте, помнили своих друзей, писали им письма и т. д., и т. п. А некоторые другие (не буду…)»
Андропов докладывает в ЦК о жизни Солженицына в Цюрихе, создании Фонда помощи и продолжающейся издательской работе; одновременно пересказывает якобы частные высказывания писателя о Сахарове и эмиграции.
Доставлена вторая часть архива.
Записывает в «Дневнике Р-17»: «Июнь и июль ушли на „Телёнка“. Работаю хорошо».
Пишет Елене Чуковской из Цюриха «по левой»: «Дорогой друг! Летом переписка сильно перебилась, где-то застряла. По тону Вашей открытки с рыцарями можно было понять, что Вы не только правых, но и левых моих писем давно не получаете». И о задуманном журнале: «Может получиться весьма весёлый журнальчик… Но главное там — Восточная Европа широким фронтом». Название «Континент» — его, придумано в последнюю минуту.
Письмо в «Нью-Йорк таймс» — «Не дадим погибнуть Светлане Шрамко!».
Норвежская «Aftenposten» публикует большое литературное интервью Нильсу Удгорду.
Андропов утверждает крупный «многогранный план» № 5/9-16091: дискредитировать и расшатать его и его семью, оборвать связи с диссидентами внутри страны. Сотрудника 5-го управления, работавшего по делу «Паука», направляют в Швейцарию в долгую командировку — руководить операциями против него. КГБ подпитывает враждебные книги и статьи, в их числе мемуары под именем Решетовской, составленные в основном Службой А.
Письмо в норвежскую газету «Афтенпостен»; Жорес Медведев ответит на него печатно.
Самая объёмная часть архива доставлена в Цюрих.
Гюнтер Грасс обращается с открытым письмом к Синявскому и Солженицыну — в связи с их сотрудничеством в журнале «Континент».
Александр и Наталья Солженицыны на несколько дней уезжают путешествовать по Швейцарии. Это первое спокойное семейное путешествие после высылки — короткая передышка между летней работой и осенним возвращением архива.
Андропов докладывает в ЦК, что принятые меры оказались малоэффективными: Солженицын «продолжает дискредитировать внешнеполитический курс Советского государства, активизирует контакты с иностранцами и передачу им клеветнических сведений».
Солженицын благодарит Сенат США за единогласное решение присвоить ему почётное гражданство. Он принимает это как знак поддержки не только ему лично, но и лишённым голоса соотечественникам; однако решение Сената так и не получит необходимого согласия Палаты представителей.
Чехословацкая разведка инструктирует Ржезача: «развить максимальные усилия к удержанию регулярных связей с Солженицыным и Пеликаном; в случае Солженицына пусть попробует и в ходе работы над переводом советоваться с ним об оборотах или выражениях, но лишь затем, чтобы как можно ближе с ним сойтись». Перед самым отзывом агента задачу сужают: выкачать максимум сведений об этих двоих, «ценнее всего материал документальный, то есть письма, письменные материалы и тому подобное».
Информация КГБ в ЦК КПСС о его деятельности за рубежом.
В Москве авторы сборника «Из-под глыб» — Игорь Шафаревич, Михаил Агурский, Вадим Борисов и Евгений Барабанов — дают пресс-конференцию; через два дня в Цюрихе её даст он сам.
Пресс-конференция в Цюрихе «о будущем России» — представляет коллективный сборник «Из-под глыб».
Солженицын заканчивает статью «Сахаров и критика “Письма вождям”». Отвечая на весеннюю полемику, он разъясняет, что предлагал власти не программу желательного будущего, а мирный выход из идеологического тупика; разногласие с Сахаровым старается удержать в пределах уважительного разговора союзников.
Записка посла СССР в Канаде А. Яковлева — о рукописи канадской писательницы Мэри М. Даусон «Щепотка соли из Сибири».
Павел Литвинов обращается к нему с открытым письмом — в полемике вокруг его письма Зарубежному Собору.
Никита Струве знакомит Солженицына с руководителем Éditions du Seuil Полем Фламаном и редактором Клодом Дюраном. С этого знакомства начинается систематическое устройство переводных прав и зарубежных изданий: не разовый договор в один точно установленный день, а новая издательская система вокруг автора и Фонда. Прежняя дата 2 декабря и сообщение о подписании в этот день двух договоров сняты: проверенные источники подтверждают знакомство и начало работы только в декабре, без надёжного точного числа.
После Швеции Солженицын впервые приезжает в Париж. Он встречается с издателями и сотрудниками YMCA-Press, знакомится с городом, где уже вышел «Архипелаг», и остаётся здесь до Нового года.
Знакомство с парижскими издателями завершается подписанием двойного агентского договора: с ним самим — на всё написанное, кроме русского языка и «Архипелага»; с Русским общественным фондом во главе с Натальей Дмитриевной — на «Архипелаг», все права по которому идут в Фонд. О той осени он напишет в «Зёрнышке»: «я не мог не различить <…> уже немолодого и полного благородства Поля Фламана и молодого талантливого Клода Дюрана <…> неутомимого, быстро соображающего и даже как математик».
Поездка в Швецию на нобелевскую церемонию.
«Слово на Нобелевской церемонии» (Стокгольм) — получает нобелевские знаки, четыре года спустя.
Пресс-конференция в Стокгольме.
«Тайм» пишет о русской редакции «Голоса Америки»: сотрудники ворчат на вмешательство «главлита» — так они между собой зовут собственную цензуру. Высланный Павел Литвинов, выступая перед ними, сказал: «Качество ваших передач на мою страну упало за последние годы на 500%» — и зал, к общему изумлению, зааплодировал.
Во втором номере «Континента» отвечает Сахарову на его критику «Письма вождям Советского Союза».
Синявский пишет «Открытое письмо» — ответ на первые публицистические выступления Солженицына на Западе. «Континент» его не берёт, «Русская мысль» тоже; напечатано только в 1991 году в «Синтаксисе».
Швейцарские власти окончательно утверждают документы Русского Общественного Фонда помощи преследуемым и их семьям. Авторские права и все гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ» закрепляются за Фондом; его первая задача — помощь семьям политических, национальных и религиозных узников. Фонд был задуман и начал действовать в 1974 году. К 1975-му относится окончательное утверждение документов, а не первый замысел или первое публичное объявление.
В Париже выходят русский оригинал «Бодался телёнок с дубом» и третий том «Архипелага ГУЛАГ». Так в один год печатаются две книги, обращённые к одному и тому же противостоянию с разных сторон: художественное исследование государственной системы и подробная летопись борьбы писателя за право это исследование написать и опубликовать.
Встреча Нового года в Париже.
Солженицын отвечает полиции по делам иностранцев Цюрихского кантона. От него потребовали заранее испрашивать разрешение на политические выступления; он сопоставляет эту опеку со свободой, которой в том же Цюрихе пользовался Ленин, открыто призывавший к революции.
Андрей Синявский пишет ему открытое письмо.
В Neue Zürcher Zeitung опубликована статья «Конец одного советского десятилетия». За сменой руководства советской пропагандой Солженицын видит отказ от недолгой «четверть-открытости»: внешней разрядке, пишет он, требуется внутреннее «глухое молчание».
Запись в «Дневнике Р-17» перед началом работы над «Мартом Семнадцатого»: «И всё-таки, Ленин был — лёгок, это не трудность, гордиться тут особенно нечем. Неизмеримо труднее будет показ реальных масс исчезнувшей России: при каких обстоятельствах, как именно — эти отравленные семена повели их на самоуничтожение?»
За два зимних отъезда в Штерненберг — сперва на две недели, затем ещё на три — Солженицын превращает цюрихский эпизод Ленина в самостоятельный цикл глав. 8 февраля в «Дневнике Р-17» уже отмечены 102 страницы, «почти готовы к отдельному печатанию»; окончательно цюрихские главы завершены в марте. Дата 8 февраля относится к промежуточной дневниковой записи, а не к окончанию всей работы. Итоговое завершение биографическая хронология Сараскиной относит к марту.
Шмеман записывает после чтения «Бодался телёнок с дубом»: «Такие люди действительно побеждают в истории, но незаметно начинает знобить от такого рода победы… Всё это — по ту сторону таланта, всё это изумительно, гениально, но — как снаряд, после полёта которого лежат и воют от боли жертвы, даже свои».
Беседа со студентами-славистами в Цюрихском университете.
О ленинском портрете, отобранном для работы, записывает в «Дневнике Р-17»: «Вот третий день изо всех портретов выделяется одна потрясающая фотография: сколько зла, проницательности и силы. Видит мой замысел — и не может (не может ли?) ему помешать. Посмертная пытка ему — а мне земное соревнование». Позже он наткнётся на тот же портрет в цюрихском ресторане «Белый лебедь».
Заканчивает цюрихские ленинские главы.
Письмо Ефиму Эткинду: одобряет присланную из Москвы анонимную статью против Синявского и требует немедля передать её в «Русскую мысль» — непременно из рук в руки редактору Зинаиде Шаховской, ценность статьи в том, что она из метрополии. Сам вступаться не хочет: любое выступление против Синявского всё равно припишут ему.
Чехословацкая разведка выводит Ржезача из Швейцарии. План «возвращения», составленный капитаном Риегром 5 февраля, утвердил министр внутренних дел ЧССР Яромир Обзина; отъезд был назначен на 5 марта через Западный Берлин, но сорвался — 27 февраля террористы «Движения 2 июня» похитили Петера Лоренца, и контроль на переходах в ГДР усилили. Десятью днями позже Ржезач выезжает поездом из Цюриха в Карлсруэ по собственному паспорту, ночным экспрессом идёт в Вену уже по фальшивому швейцарскому документу на имя Томаса Хеттенбаха, там его забирают офицеры разведки и через погранпереход Гате ввозят в ЧССР по дипломатическому паспорту на имя Карела Томашека. На 14 марта назначено «острое начало» пропагандистской кампании: раскаявшийся эмигрант выступает по радио и телевидению, а на примере связей Солженицына с чехословацкой эмиграцией показывают «совместный поход эмиграций социалистических стран против коммунизма».
Отвечает Эткинду на его возражения: пусть тот купюрами и малыми подбавками исправит всё невпопадное, а остальное печатают — и после купюр там останется довольно.
Сенат США в новом составе единогласно повторяет решение о почётном гражданстве для Солженицына. Из Вашингтона приходит торжественная весть, но юридического результата она не получает: Палата представителей вновь не поддерживает инициативу. Это голосование Сената, а не состоявшееся присвоение гражданства. Без согласия Палаты представителей решение не стало законом.
В окрестностях Монреаля начинаются поиски канадского дома, задуманного как место тишины и большой работы. После преждевременной утечки в прессу за Солженицыным гоняются телерепортёры; он всё же проводит частную встречу с премьер-министром Пьером Трюдо, предупреждая правительство о возможном поселении в Канаде.
Автомобильная поездка во Францию в связи с выходом «Телёнка» по-французски.
В парижской «Русской мысли» (№ 3046) выходит статья «„Вторая литература“ и „Литературный процесс в России“» за подписью «С. О.» — первое печатное выступление против Синявского, отклик на его статью «Литературный процесс в России» в первом номере «Континента». Автор — Е. Ц. Чуковская: статья напечатана в её книге под своим заглавием, а в росписи её публикаций указано место и число. Рукопись она окольными путями переслала в Париж Е. Г. Эткинду и о публикации узнала лишь через несколько месяцев. Газета печатала статью в сокращении: выпущен постскриптум, где подпись расшифрована — «С. О.: Советская Образованщина».
Пресс-конференция в Париже.
Встреча с переводчиками-славистами в издательстве Seuil (Париж).
В Париже участвует в телепередаче «Апостроф».
В парижской гостинице d’Isly, 9 rue Jacob, впервые встречается с А. Б. Дуровой — участницей тайного канала, по которому во Францию передавались «Август Четырнадцатого», главы «Архипелага», микрофильмы и документы. Подробно расспрашивает её для будущих «Невидимок» и объясняет, что публиковать имена помощников пока опасно.
Четырёхдневная поездка по Италии.
Вылетает в Канаду в поисках жилья. В самолёте написано «Третья мировая?..» — заявление о падении Индокитая.
В Гуверовском институте при Стэнфордском университете Солженицын и Наталья Дмитриевна плотно работают около недели. Главной находкой становится архив Бориса Николаевского: материалы о революции и Ленине нужны для «Красного Колеса» больше, чем публичная программа визита. Надёжного документа на отдельную речь 6 июня в проверенном корпусе нет.
Вторая долгая встреча со Шмеманом: четыре дня вдвоём, в разъездах по озёрному краю. В дневнике Шмемана она названа «озёрной», в отличие от прошлогодней «горной».
Первое знакомство со Штатами — через Аляску: из Оттавы трансканадским экспрессом до Принс-Руперта, оттуда пароходом на Аляску (в поисках дома и русских мест).
Пасхальное обращение к канадским украинцам.
«Нувель обсерватёр» печатает рекламный снимок: он затворяет ставни своего нового цюрихского дома, хмурясь на репортёров, засевших в засаде у дома. Снимок агентства «Сигма» используется для рекламы фотоаппаратов. Двадцать первого мая Клод Дюран письмом требует, чтобы агентство уведомило читателей еженедельника о происхождении кадра.
Вернувшись из Орегона, Солженицын снова объезжает Канаду в поисках дома. Подходящего места нет; Наталья Дмитриевна возвращается к детям в Цюрих, а он направляется на восток США, где вместо предполагаемого переселения его уже ждут публичные выступления.
А. А. Угримов, Н. И. Столярова и Л. Б. Туманова в Рождестве-на-Истье сжигают оставшиеся многолетние архивные хранения Солженицына: к лету ликвидированы три-четыре тайника, чтобы КГБ не получил доказательств участия помощников.
Приезжает в Гуверовский институт (Стэнфорд) — первая объявленная точка прибытия в США; избран почётным сотрудником (honorary fellow). С женой работают восемь дней на 11-м этаже Гуверовской башни, с 7:30 до 18:30 без перерыва; главная находка — коллекция Б. И. Николаевского.
Андропов докладывает ЦК о выходе «Бодался телёнок с дубом» и о дальнейшей кампании против автора. КГБ прямо связывает благоприятные для себя публикации на Западе с «переоценкой» личности Солженицына и предлагает продолжить его компрометацию.
Выступление на ступенях Гуверовской башни перед ~200 слушателями (переводил замдиректора института Ричард Стаар): «Документы, которые я изучил в Гуверовском институте, выдающиеся и во многом уникальные».
Солженицыны едут к старообрядцам штата Орегон. Сначала встречаются с переселенцами белокриницкого согласия, затем — с беспоповцами; возможность поселиться среди русской общины оказывается привлекательной, но для работы здесь слишком тесно и людно. Четырнадцатого, в Портленде, они расстаются: Наталья Дмитриевна улетает в Цюрих, а он возвращается в Канаду.
Записка Отдела культуры ЦК КПСС о книге Солженицына — за подписью Шауро.
Речь в Вашингтоне перед профсоюзами АФТ–КПП.
Форд отказывается его принять. АФТ–КПП звала президента на обед в его честь — отказ; сенаторы Стром Термонд и Джесси Хелмс предлагали устроить обед с ним 4 июля — тоже отказ. Киссинджер и его люди внушали, что встреча оскорбит Москву меньше чем за месяц до хельсинкского саммита. «Я решил подчинить политический выигрыш соображениям внешней политики», — напишет Форд позже.
Сенаторы Джесси Хелмс и Стром Термонд просят Белый дом устроить встречу Солженицына с президентом до 5 июля. Джеральд Форд решает его не принимать, а публичным объяснением становятся трудности расписания — так начинается громкий спор о том, подчинена ли защита диссидентов интересам разрядки.
Заместитель главы аппарата Белого дома Ричард Чейни предупреждает министра обороны Рамсфелда: оскорбить Солженицына значит подорвать «способность президента иметь дело с правым крылом Америки». Помощник Форда пишет, что отказ увидеться «станет символом мюнхенской глухоты этого времени».
Вторая речь перед профсоюзами — в Нью-Йорке.
Андропов называет письмо в «Униту» мероприятием по дискредитации Солженицына и его сочинений.
В Белом доме спорят, принимать ли его. Брент Скоукрофт пишет Киссинджеру, что президент уже склонился к встрече и переубедить его теперь может только госсекретарь. Назавтра помощник по связям с Конгрессом Макс Фридерсдорф предупреждает Форда, что дело бьёт по правому флангу на Капитолии, и предлагает выход — устроить приём или обед сразу для Солженицына, Нуреева и Ростроповича.
Работа в Бахметьевском архиве (Колумбийский университет).
В нью-йоркской студии NBC Солженицын участвует в программе Meet the Press. На вопросы о разрядке и своих речах он отвечает, что не призывал к войне или «крестовому походу»: его требование — не помогать тоталитарной системе против её собственных подданных.
В тот же день Форд, Киссинджер и Брент Скоукрофт вновь обсуждают возможную встречу. Киссинджер просит президента не принимать Солженицына до встречи с Брежневым; Форд отвечает, что писатель хорошо выступил по телевидению, но считает политическую бурю уже пережитой.
По приглашению двадцати пяти сенаторов Солженицын возвращается в Вашингтон и выступает в здании Конгресса перед сенаторами, конгрессменами и гостями. На этот раз речь короче и спокойнее: об обязанности народов обмениваться несхожим историческим опытом, пока «железные заставы» и готовые теории не исказили его до неузнаваемости.
После сенатской речи, по позднейшему рассказу Солженицына, из Белого дома звонят с приглашением приехать немедленно. Он отказывается от поспешного визита; тем же вечером вице-президент Нельсон Рокфеллер безуспешно уговаривает его на закрытую встречу с Киссинджером. Немедленный звонок и посредничество Рокфеллера подробно описаны самим Солженицыным. Опубликованная подборка FRUS подтверждает общий спор о встрече, но отдельной записи этого звонка в ней нет; поэтому эпизод не представлен как независимо удостоверенный документ Белого дома.
Выступление на приёме в Сенате США: приём в здании Рассела устроила двухпартийная группа сенаторов во главе с Генри «Скупом» Джексоном, пришли и члены Палаты представителей, и много частных лиц. Назавтра сенатор Джеймс Бакли с трибуны Сената скажет о Киссинджере: основания разрядки, видно, и впрямь слабы, если президент сильнейшей страны свободного мира должен избегать встречи с самым красноречивым из живущих защитников её ценностей.
Поездка на толстовскую ферму под Нью-Йорком к А. Л. Толстой.
Отклоняет открытое приглашение Форда в Белый дом и заодно упрекает президента за намерение ехать на Совещание по безопасности в Хельсинки, называя это «предательством Восточной Европы». «Нью-Йорк таймс» выносит это назавтра на первую полосу.
Посещает Ново-Дивеевский монастырь под Нью-Йорком; его встречает речью епископ Андрей.
В Хельсинки, на встрече с Фордом, Брежнев говорит о нём: «не более чем ноль для Советского Союза». По записи беседы, американский президент отзывается о Солженицыне резко критически.
Ноябрь — работает на хуторе Хольцнахт на базельском нагорье.
С Виктором Банкулом Солженицын ненадолго едет в Лихтенштейн. Он хочет лично поблагодарить князя Франца Иосифа II за то, что весной 1945 года княжество не выдало Советскому Союзу укрывшихся там русских из Первой русской национальной армии.
После трёх месяцев в Канаде и США Солженицын возвращается в Цюрих. Дом за океаном так и не найден, работа над «Красным Колесом» почти стояла; в самолёте он читает о подписанном Хельсинкском акте и воспринимает возвращение как вынужденную потерю ещё одного года.
Вернувшись из Хельсинки, Форд через Киссинджера предлагает компромисс — встречу втайне. Оскорблённый, он отказывается.
А. Б. Дурова приезжает на сутки к Солженицыным в Цюрих. Её дневник фиксирует рабочий распорядок писателя после американской поездки, участие Н. Д. Солженицыной и Е. Ф. Светловой в корректурах и разборе корреспонденции, а также напряжённую охранную обстановку вокруг дома.
Андропов утверждает директиву № 150/С-9195, внесённую начальниками Первого главного и Пятого управлений Крючковым и Бобковым: главной задачей операций против эмигрантов ставится внедрение хотя бы одного нелегала в его ближайшее окружение. После переезда в Америку операциями займётся Л. Г. Болботенко из нью-йоркской резидентуры — войти в доверие не удастся никому.
Андропов шлёт в ЦК гранки статьи профессора Н. Н. Яковлева «Телёнок с пером» — ответ на вышедшего на Западе «Телёнка». Заголовок построен на уголовном жаргоне: «перо» — нож. Предлагается напечатать её в «Голосе Родины», распространяемом за рубежом, и продвинуть на Запад по каналам АПН.
Выговаривает А. Виноградову за то, что тот в телефонном разговоре произнёс вслух «Вермонт»: «Теперь КГБ всё знает и будет там до нас… Надо годами учиться конспирации».
Накануне немецкого издания «Телёнка» журнал Stern требует через гамбургский суд убрать утверждения о его роли в советской кампании против писателя. 5 сентября суд вводит временный запрет; Клод Дюран находит выход — спорные места сокращают так, чтобы не задержать книгу и не отказаться от сути сказанного.
Заявление о суде над Владимиром Осиповым.
Солженицын обращается к страсбургской Конференции народов, порабощённых коммунизмом. Вместо привычного союза, основанного на общей ненависти, он предлагает будущим соседям Восточной Европы более трудную меру — не взаимное терпение, а взаимное великодушие.
В Париже отдельной книгой издан «Ленин в Цюрихе».
Заявление о присуждении Нобелевской премии мира А. Д. Сахарову.
Солженицын сообщает прессе о притеснениях Игоря Шафаревича: всемирно известного математика отстраняют от лекций в Московском университете за участие в Комитете прав человека и сборнике «Из-под глыб». Одновременно он пишет зарубежным математикам, добиваясь профессиональной солидарности.
Ржезач в Советском Союзе, в сопровождении офицера контрразведки, о чём сам поначалу не знал. Сотрудники 5-го управления КГБ знакомят его с подборкой материалов и устраивают разговоры с целым рядом бывших друзей Солженицына; условлено, что за полгода он представит рукопись на отзыв. Это прямой заказ КГБ по операции «Паук» — из него выйдет книга «Спираль измены Солженицына» (1978).
Н. С. Пашин отправляет в Цюрих два пакета разысканий для «Красного Колеса»: фотокопии военных сводок за март 1917 года и двадцать две карточки выписок, половина — из «Журнала заседаний Временного правительства». В письме он излагает найденный за два месяца метод: не просматривать десятки газет разом, а вчитываться в одну до конца, и сообщает, что так отработал «Биржевые ведомости» за 2–21 марта 1917 года.
Отвечает исполнительному директору радио «Свобода» Ф. Рональдсу большим разбором работы станции: коэффициент её полезного действия оценивает в 35–40 %, русскую секцию упрекает в работе «на газетном уровне». Сотрудничества со «Свободой» так и не вышло.
Заочно приобретён участок с домом в Кавендише (Вермонт).
Солженицын обращается к русским эмигрантам, чья взрослая жизнь началась до революции: записать семейную и общественную память, пока она не исчезла вместе с поколением. Опубликованное 25 декабря обращение вызывает сотни откликов и становится одним из истоков будущей Всероссийской мемуарной библиотеки.
В New York Times выходит статья «Шлессинджер и Киссинджер». Отставку министра обороны Солженицын противопоставляет усилению государственного секретаря и снова атакует политику разрядки; позднее сам назовёт этот прямой выпад во внутренние американские дела грубой ошибкой.
Телеграмма одной из резидентур КГБ в Центр: в адрес советского посольства присланы пять экземпляров книги Решетовской «В споре со временем» издательства АПН. Месяцем раньше Центр запрашивал резидентуры в Женеве, Берне и Париже, почему давно нет сведений о Солженицыне, и требовал выяснить, где он и каковы его планы.
Отвечает Пашину из Цюриха после полусотни дней молчания, объясняя перерыв полным отключением от внешнего мира ради работы. Доверительно, с просьбой не говорить никому, сообщает, что около десятого апреля приедет в Пало-Альто один и рассчитывает проработать месяц. Просит подыскать ему домик на этот срок и снять его «для своего друга», а в Гуверовскую башню намерен ездить без расписания: регулярные визиты считает опасными.
Новогодний номер Le Point печатает записанное в Цюрихе большое интервью и объявляет Солженицына «человеком 1975 года». Редакция объясняет выбор сопротивлением новой кампании замалчивания: после мировой сенсации «Архипелага» писателя уже стараются представить фигурой вчерашнего дня.
Записка КГБ № 7-А «О враждебной деятельности Солженицына и падении интереса к его личности за рубежом и в СССР» — с грифом «Особая папка». Перечислено, что вышло после высылки: «Архипелаг», «Письмо вождям», «Прусские ночи», постановки «Республики труда» в ФРГ и «58-й статьи» в Канаде, французская экранизация «Знают истину танки».
В Пало-Альто умирает Николай Сергеевич Пашин, в чьём доме они жили в Калифорнии. Девятого из Цюриха идёт письмо вдове: «Потрясены, вместе с Вами душевно горюем и обескуражены смертью Николая Сергеевича! Мы наблюдали Вашу счастливую ладную жизнь — и вместе с Вами ощущаем сегодня этот удар… Считайте нас своими друзьями, пишите, если нужна помощь». Спустя два месяца вдова, Елена Анатольевна Пашина, примет писателя у себя и поможет ему три недели скрытно работать с книгами и газетными подшивками.
В Мюнхене умирает немецкий писатель и криминалист Франк Арнау. Его смерть обрывает один из готовившихся на Западе компрометационных проектов против Солженицына; советская кампания, однако, продолжается и вскоре использует подделку, приписанную лагерному осведомителю «Ветрову». Прежняя формулировка «умер в Тичино» была ошибочной: Арнау жил в Биссоне, в кантоне Тичино, но умер 11 февраля 1976 года в Мюнхене. Надёжных оснований приписывать ему авторство текста «Ветрова» нет — это разные, хотя и соседние эпизоды компрометационной кампании.
Записка Андропова в ЦК: по данным КГБ, Солженицын намерен приурочить издание «Архипелага» к XXV съезду партии, а потому целесообразно напечатать в «Крокодиле» фельетон «Без царя в голове», раскрывающий «монархические взгляды Солженицына и их социальные корни». Фельетон выйдет 17 марта — в «Литературной газете».
Телеинтервью Майклу Чарлтону для Би-би-си, записанное в загородном имении под Лондоном; передано 1 марта в программе «Panorama».
Телеинтервью Би-би-си в связи с выходом «Ленина в Цюрихе»; передано 27 апреля.
За один день в Лондоне Солженицын записывает обращение для английского радио и встречается с руководителями восточноевропейского вещания Би-би-си. Во втором разговоре он резко спорит с тем, как русская служба объясняет советскую жизнь слушателям за железным занавесом. Радиовыступление записано 26 февраля, но вышло в эфир BBC Radio 3 только 24 марта. Беседа с руководством вещания — отдельный текст того же дня.
Солженицын пишет генеральному директору Би-би-си о фильме «Последняя тайна». Картина возвращает в публичную память насильственную выдачу Советскому Союзу казаков и других русских, и автор настаивает: это не закрытый эпизод войны, а ответственность, которую Британия должна назвать своим именем.
Солженицын с Натальей Дмитриевной негласно приезжает в Англию и живёт в Виндзоре, пока записываются выступления. Между студиями остаются Оксфорд, Кембридж и встреча с переводчиком Гарри Виллетсом; только после отъезда газеты сообщают, что писатель был в стране. 29 февраля супруги отплывают из Дувра.
Оформление американских документов на переезд.
Поездка в Париж. Интервью, в том числе на литературные темы.
В Париже Солженицын даёт телеинтервью японской компании NET-TOKYO. Ведущий Госуке Утимура начинает с их общей лагерной судьбы; разговор идёт о выборе между жизнью и совестью, о встречах с японцами в советских этапах, философе Ямага Соко и задаче писателя — восстанавливать разорванную историческую память.
Французское телевидение показывает датский фильм по «Одному дню Ивана Денисовича», после чего он в прямом эфире «Досье экрана» отвечает на лавину зрительских вопросов. Ведущим (Ален Жером) остался недоволен — вопросы «разведённые, вялые, неинтересные», а зрительские, «поострее», оказались «сжаты, и времени на них не хватило». Зато пресса отозвалась почти сплошь благожелательно, «„Монд“ сдержал свою ярость против меня, а посольство СССР вручило французскому правительству официальный протест».
Интервью газете «Франс суар».
Пишет из Парижа вдове Пашина. Благодарит за повторное приглашение остановиться у неё и говорит о поездке по Англии, Франции и Испании как о долге, а не потребности: раз его слушают, надо попытаться повлиять на состояние Европы. Сообщает, что прибудет в Окленд между восьмым и десятым апреля, и просит сохранить приезд в тайне.
С Виктором Банкулом Солженицын пересекает Испанию от Сан-Себастьяна до Барселоны. Первые восемь дней они едут неузнанными — Бургос, Саламанка, Авила, Толедо, Андалусия; затем путешествие превращается в публичное событие: мадридский эфир, пресс-конференция и приглашение короля. Краткая хронология Сараскиной говорит: «с 12 марта — восьмидневная поездка». Авторские мемуары показывают, что восемь дней продолжалась анонимная часть, после которой следуют события 19–22 марта. Поэтому полный маршрут датирован 12–22 марта, а не только восемью днями. Въезжали из Биаррица в полосу шторма; ехал он, по собственным словам, «не посмотреть, но помочь».
«Литературная газета» печатает на пятнадцатой полосе статью Б. Данилова «Без царя в голове» — тот самый фельетон, который Андропов предлагал ЦК напечатать в «Крокодиле»; вышел он как раз к завершению XXV съезда. Дед писателя, мужик Семён Солженицын, изображён в ней крупным феодалом с пятнадцатью тысячами гектаров, один его сын — разбойником с большой дороги, другой сын, отец писателя, — самоубийцей, не вынесшим падения монархии; в этом и усмотрены «социальные корни» монархизма. Солженицын в те дни ездил по Испании, бумаги складывались без него, и о статье он узнал с шестилетним опозданием.
В мадридскую гостиницу приезжает телерадиобосс Хосе Мария Иньиго с переводчиком Габриэлем Амиамой — «испанским ребёнком», вывезенным когда-то в СССР и хорошо отведавшим коммунизма. Иньиго берётся устроить передачу так легко, что назначает приезд в студию за пятнадцать минут до эфира. Заодно везёт гостя на бой быков — как раз открытие сезона. Не очаровало: «это скорее забой быков».
«Выступление по испанскому телевидению» — прямой эфир в поздневечерней субботней программе «Directísimo». Одновременного перевода в стране никогда не делали; линию к переводчику тянули наспех, проходящие рвали провод ногами, и Амиама временами переставал его слышать — «и всё это тоже была Испания!». Иньиго задал вопрос-другой и смолк, так что сорок минут он говорил в объективы один. Говорил о том, что значит быть захваченными фанатической идеологией, какой жребий миновал Испанию в 1939-м и что такое диктатура на самом деле — «я, знающий, оттуда». Передача была самая развлекательная, какую можно придумать, зато её смотрел весь простой народ; образованные пропустили, а потом «друг другу звонили, включали и чертыхались. Разозлились безмерно: кого поучать? Нас, социалистов? Нас, испанцев?» В начале первого ночи он тут же, охрипший, даёт пресс-конференцию.
На дороге в Арагоне их обгоняет полицейская машина и велит свернуть на обочину: король Хуан Карлос зовёт его к себе. Взвесив, он отказывается — встреча после вчерашнего выступления повредила бы начинающему королю в глазах его образованщины, а сам он перестал бы быть независимым свидетелем и сделался бы «креатурой короля». Тут же, на обочине, диктует письмо: «Я высоко ценю приглашение Вашего Величества… Я надеюсь, что моё вчерашнее выступление поможет стойким людям Испании против натиска безответственных сил… Я желаю Вам мужества против натиска левых сил Испании и Европы, чтоб он не нарушил плавного хода Ваших реформ. Храни Бог Испанию!» Через пятнадцать минут сержант возвращается: «Его Величество желает вам счастливого пути!» Назавтра, осмотрев в Барселоне бриг Колумба, они покидают Испанию — «под брань и гнев социалистических и либеральных газет».
Интервью лондонской газете «Дейли экспресс».
Через Гуверовский институт Рональд Рейган предлагает Солженицыну встречу. Писатель отказывается: он уже решил отойти от текущей политики и считает недопустимым для недавно поселившегося иностранца вмешиваться в американскую президентскую кампанию. В мемуарах установлена только весна 1976 года; точное число не названо и не восстанавливается предположительно.
Н. И. Столярову выпускают в Швейцарию; с американским временным вкладышем в паспорт она приезжает к Солженицыным и живёт у них в Вермонте весной 1977 года. Читает очерк о себе из «Невидимок» и берёт копию для тайной передачи в Москву.
Уезжает в Вермонт, на приобретённый участок.
Без предупреждения возвращается в Стэнфорд; начинается двухмесячная работа над материалами о Феврале 1917-го: «Мне открылись глаза на то, что произошло на самом деле». В Гуверовском институте он работает и над материалами об убийстве Столыпина.
В. Е. Максимов предлагает радио «Свобода» создать Общественный совет при русской секции, рассчитывая впоследствии вести переговоры о сотрудничестве с Солженицыным. Проект не осуществлён; карточка фиксирует не договорённость, а неудавшуюся институциональную попытку.
Получив от швейцарского журналиста копию будто бы лагерного доноса «Ветрова», Солженицын 18 мая отвечает заявлением «Советской пропаганде нечем ответить на “Архипелаг”». Он указывает на ошибки в почерке, языке и лагерных реалиях и передаёт журналистам копию подделки вместе со своим разбором. 24 мая материалы печатает Los Angeles Times. 18 мая — авторская дата заявления в Стэнфорде; 24 мая — дата газетной публикации. Автор указывает проверяемую ошибку подделки: к обозначенному в ней 20 января 1952 года русская и украинская зоны Экибастуза уже две недели были разделены. Источники позволяют уверенно назвать документ фальшивкой, но не установить поимённо его изготовителей.
Слово на приёме в Гуверовском институте (Стэнфорд).
Работает в прудовом домике; пишет столыпинско-богровский цикл.
При получении награды Freedoms Foundation Солженицын произносит речь, позднее названную «Измельчание Свободы». От советского опыта он поворачивается к западному: свобода, лишённая самоограничения и ответственности, постепенно превращается из высокой меры человека в удобство частной жизни.
Слово при получении «Медали американской дружбы» (Freedoms Foundation, Valley Forge) — в Гуверовском институте, в зале Николая де Базили. В речи — упрёки американской свободе «засорять почтовые ящики и телеэкраны коммерческим мусором».
Отъезд из Калифорнии в Вермонт.
Солженицын и Наталья Дмитриевна покидают Калифорнию на первом семейном автомобиле — крытом Chevrolet — и проходят около трёх тысяч миль до Вермонта. За рулём сменяют друг друга, везут несколько ящиков архивных материалов и впервые видят страну не из самолёта, а через пустыни, Йеллоустон и дороги Среднего Запада.
Пишет Елене Пашиной из Буффало — «просто так, ни о чём». Он снова в разъездах, теперь меньшего размаха, по штатам Нью-Йорк и Пенсильвания: «Сейчас окунулся в присланные стариками письма — и есть такие интересные и важные, что надо немедленно объезжать некоторых и беседовать с ними… Материалы-то никуда не денутся, а старики уходят». В Буффало встречается с бывшим капитаном В. Ф. Клементьевым, который присылал ему свои воспоминания «по левой» ещё в СССР, до высылки.
Работа у пруда всё сильнее раздвигает пределы «Августа Четырнадцатого». В роман входят дореволюционный террор, раннее царствование Николая II и путь Столыпина; Солженицын решает сделать «Август» двухтомным и вводит диагональ «Из Узлов предыдущих», уходящую назад вплоть до процесса Веры Засулич. Это длительное изменение конструкции, а не решение одного дня. Мемуары прямо относят его к летним и осенним месяцам 1976 года.
Официальный въезд в США.
Переезд семьи из Швейцарии в Вермонт.
Национальный съезд Республиканской партии принимает предвыборную платформу, где Солженицын назван «великим маяком человеческого мужества и нравственности». Документ обещает учитывать его предупреждения при решениях о внешней политике — имя русского писателя входит в американский партийный спор о разрядке. Русская цитата — точный перевод формулы great beacon of human courage and morality. Это текст партийной платформы, а не заявление самого Солженицына и не государственное решение США.
7 сентября Александр Виноградов замыкает кольцо прозрачной сетчатой ограды вокруг участка в Кавендише; 8-го мировая печать раскрывает переезд Солженицыных. Газеты печатают карты со стрелками, к воротам съезжается больше сотни корреспондентских автомобилей, репортёры ищут вертолёт, чтобы снять участок сверху. 7 сентября — завершение ограды; 8 сентября — газетное раскрытие места. Эти близкие события в прежней версии были слиты без различения.
Менеджер радио «Свобода» Вишневской, вновь приписывавшей Солженицыну антисемитские взгляды. Документ показывает, что критическое к нему руководство станции всё же пресекало открыто провокационные материалы.
Центр посылает резидентурам КГБ в Нью-Йорке и Вашингтоне одинаковые телеграммы: руководство санкционировало «мероприятия по локализации деятельности Солженицына» после его переезда в США. Предписано вводить агентов в окружение, перехватывать связи, искать компромат и через письма и посылки создавать «обстановку нервозности, беспокойства за свою жизнь и безопасность членов семьи». Документ доказывает санкционированный план и направления работы КГБ, но не сам по себе успешное исполнение каждого пункта. Формулировки о письмах, посылках и безопасности семьи приведены краткой точной цитатой из телеграмм.
На предвыборных дебатах Джимми Картер ставит Форду в вину отказ принять Солженицына в Белом доме без всяких предварительных условий — ход подсказал Збигнев Бжезинский запиской от 27 сентября.
Подготовка указа о лишении гражданства Н. Д. Солженицыной: 12 октября записка КГБ № 2302-А, 17 октября постановление Политбюро № П30/8 с проектом указа.
Указ Президиума Верховного Совета СССР № 4640-IX «О лишении гражданства СССР Солженицыной Н. Д.», Москва, Кремль.
Запись в «Дневнике Р-17» о своевременности замыслов: «О, своевременность каждой вещи в возрасте писателя и в его жизненных обстоятельствах! Не написал любовных рассказов в юности — уже и не напишешь. „Раковый“ — уже был упускаем (как и не осуществлённый „Один день учителя“, многие рассказы)».
На каникулярную неделю Дня благодарения Солженицын запирается в гостевой комнате Йельского университета, окружённый думскими стенограммами, «Красными архивами» и литературой о народовольцах. Той же осенью он отдельно едет в Нью-Йорк и работает в Бахметевском архиве Колумбийского университета. Краткая хронология Сараскиной относит 22–28 ноября к поездке в Колумбийский университет. В подробных мемуарах неделя Дня благодарения проходит в Йеле, а поездка в Колумбию названа отдельно и без точных чисел. Основное описание следует подробному первичному рассказу;
сохранено здесь, а не спрятано.
Мария Петровна фон Бок, дочь Столыпина, пишет ему из Сан-Франциско: «Многоуважаемый и милый Александр Исаевич! Отсылаю Вам сегодня порученную Вами работу и надеюсь, что она не слишком плоха, хотя я ею недовольна». Переписка с ней завязалась той осенью через «Русскую мысль»; она помогает ему разыскивать публикации об отце.
В «Дневнике Р-17» Солженицын формулирует предел архивной жадности: «Великое умение не в том, чтобы изучать все возможные материалы, — но в каждом таком изучении чувствовать, где остановиться по глубине: где будет уже не пища для фантазии, а отяжеление». Это рабочее правило рождается в год самого обильного сбора для эпопеи.
Под самый Новый год в Пяти Ручьях заканчивают рабоче-архивный дом с просторным кабинетом и домашней церковью. 31 декабря Солженицын переносит туда четыре письменных стола — пока как знак будущей работы; писать в новом кабинете он начинает утром 1 января 1977-го. 31 декабря — перенос столов и символическое вступление в кабинет; начало собственно работы относится к следующему дню и не смешано с 1976 годом.
В течение 1977 года Солженицын завершает вторую редакцию «Августа Четырнадцатого». К этому времени архивная работа после высылки уже заставила его заново перестроить первый Узел: издание 1983 года будет значительно переработано, а подготовленная в 1977-м редакция станет его рабочей основой. Источник называет только год, без месяца и дня. Поэтому событие оставлено как годовой итог, а не превращено в мнимую точную дату.
В новом рабочем доме в Пяти Ручьях Солженицын впервые получает постоянный просторный кабинет. Четыре стола, занесённые 31 декабря, становятся не декорацией, а рабочей схемой: от одного к другому он ведёт «Март Семнадцатого» и раскладывает огромный архивный массив. В дневнике этот день назван началом «первого настоящего рабочего года» его жизни. Участок к этому времени обнесён: сетчатый забор и ворота встали в первых числах сентября 1976 года.
КГБ докладывает в ЦК (№ 87-Ц), что «в целях дальнейшей дискредитации» подготовлена рукопись Томаша Ржезача: журналист, с 1968 по 1975 год живший в Швейцарии, был некоторое время переводчиком Солженицына на чешский и участвовал в его переговорах с руководителями чехословацкой эмиграции, а вернувшись, «выступил с разоблачениями» — после чего ему дали съездить в СССР за дополнительными материалами.
Записка Андропова и Руденко в ЦК КПСС «О мерах по пресечению преступной деятельности Орлова, Гинзбурга, Руденко и Венцлова».
Н. Д. Солженицына пишет владельцу журнала «Тайм» Бэррону.
Перед угрозой ареста Александр Гинзбург созывает в Москве пресс-конференцию. Он впервые подробно рассказывает журналистам о работе Русского общественного фонда и о помощи политзаключённым и их семьям: за 1974 год помощь получили 134 политзаключённых и их семьи, за 1975-й — более 700 семей, за 1976-й — 629. На следующий день предупреждение превращается в арест.
«Литературная газета» печатает статью «Лжецы и фарисеи» за подписью бывшего политзаключённого А. А. Петрова-Агатова: распорядитель Фонда Гинзбург объявлен работающим на зарубежные подрывные центры и уличаемым в личной корысти и финансовой нечистоплотности. Гинзбург успевает созвать пресс-конференцию и представить отчёт о работе Фонда за три года.
На следующий день после пресс-конференции Александр Гинзбург арестован в Москве. Для Солженицына это не частный эпизод, а удар по созданной им системе помощи: распорядителя Фонда пытаются одновременно лишить свободы и отрезать от него тех, кому он помогал. Дата 3 февраля установлена примечанием к авторскому тексту «Угодило зёрнышко…» и публикацией «Солженицынских тетрадей». Дата 4 февраля относится к заявлению Солженицына об аресте, а не к самому аресту; прежняя карточка с датой 4 февраля как датой ареста удалена. Эстафету распорядителей Фонда сразу принимают Кронид Любарский, Мальва Ланда и Татьяна Ходорович.
Заявление об аресте Александра Гинзбурга — распорядителя Русского Общественного Фонда.
Солженицын обращается к знаменитому американскому адвокату Эдварду Беннетту Вильямсу с просьбой принять защиту Александра Гинзбурга. Он объясняет работу Фонда, предупреждает о ложных уголовных обвинениях и пишет, что при январском обыске сотрудники КГБ подложили в квартиру Гинзбурга валюту. Письмо вместе со статьёй Роберта Кайзера будет напечатано в «Washington Post» 1 марта. Утверждение о подброшенной валюте — ответственное заявление самого Солженицына в письме; независимого доказательства в приведённых источниках карточка не предполагает.
«Слово на городском собрании жителей Кавендиша»: знакомится с соседями и просит их не указывать дорогу приезжим.
КГБ решает вывести из тайны указ от 19 октября 1976 года о лишении Натальи Дмитриевны советского гражданства. 2 марта Андропов предлагает опубликовать документ, а 5 марта Политбюро поручает напечатать его в «Ведомостях Верховного Совета СССР». Мартовская цепочка — не новое лишение гражданства, а позднее оформление уже принятого решения. 19 октября 1976 года — дата самого указа; 2 и 5 марта 1977-го — даты записки КГБ и решения о публикации. Их нельзя смешивать в одну дату юридического действия.
Татьяна Ходорович и Мальва Ланда обращаются с открытым письмом после ареста Гинзбурга — к Солженицыну, к самому Гинзбургу и к участникам Русского общественного фонда в СССР.
Письмо Иосифу Бродскому.
В переписке с Клодом Дюраном Солженицын выстраивает русское Собрание сочинений как самостоятельную многолетнюю работу: сначала набрать два-три тома, затем объявить содержание первых семнадцати и на несколько лет уйти от новых публикаций. В июне и июле обсуждается канадский издательский маршрут, а 17 августа писатель уже разбирает с Паскалем Ассатияни, как соединить «Seuil», «YMCA-Press» и распространение в эмиграции и в СССР. Это датированная переписка писателя с агентом, а не отчёт о завершённом издании. В 1977 году речь идёт о замысле, технической подготовке и выборе издательской схемы; фактический набор начинается 24 июля с «Ракового корпуса». Само решение об издании Собрания сочинений хроника Сараскиной относит к весне 1977 года.
Письмом Татьяне Ходорович и Мальве Ланде Солженицын благодарит их за то, что после ареста Гинзбурга Русский общественный фонд не остался беспризорным и был сразу перенят ими. В коротком тексте он говорит не о политической стратегии, а о милосердии, которое в советских условиях само стало формой мужества.
1 июня Солженицын пишет Лидии Чуковской из Вермонта: он «работает радостно и много» над «Мартом Семнадцатого», раскладывая материалы на пяти столах, и отвечает на появление лакшинской статьи о Твардовском и «Новом мире». 8 июля Чуковская отвечает из Москвы: она прочла статью с отвращением и считает, что в самиздате она провалилась. Их переписка показывает и рабочий подъём писателя, и мгновенную реакцию друзей на западную публикацию полемики. Огрызко (с. 544) датирует письмо Солженицына 1 июля, но опубликованный текст в «Солженицынских тетрадях» имеет заголовок «1 июня 1977. Вермонт» и собственноручную дату «1.6.77». В хронологии принят первичный опубликованный текст; 8 июля — дата ответа Чуковской.
Распорядительница Фонда Т. Ходорович выступает с заявлением «Фонд Солженицына в опасности» — в связи с усилением репрессий со стороны КГБ.
Солженицын добивается исправления немецкого перевода «Ленина в Цюрихе». 15 июня он сообщает агенту, что из перевода исчезают фразы и политический смысл книги; 19-го говорит о систематическом смягчении высказываний о Ленине; 21-го требует остановить дальнейшее распространение издания Scherz. Это спор не о косметике: автор защищает сам текст и право на его смысл. Даты и последовательность взяты из позднейших мемуаров литературного агента, где приведены выдержки из переписки.
Швейцарские налоговые власти временно арестовывают счёт Русского общественного фонда, на который поступают гонорары за «Архипелаг». Ошибка в формулировке банковских платежей — в документах стояло имя Солженицына вместо названия Фонда — превращается в публичное подозрение, будто писатель скрывает налоги; объявляются огромная недоимка и штраф. В феврале 1978 года дело закрывают: злого умысла нет, есть юридическая недоработка. Суммы недоимки и штрафа в карточку не внесены: источники приводят их как газетно раздутые и неустойчивые цифры.
5 июля КГБ сообщает, что сокращённый вариант книги Ржезача «Спираль измены» вышел в июне по-итальянски в миланском издательстве «Тети и К°», и просит издать полный вариант по-русски. 11 июля Политбюро постановляет (№ П63/31): согласиться и поручить Госкомиздату выпустить книгу на русском языке «для ограниченного пользования».
24 июля Наталья Дмитриевна записывает в дневнике: «Начала Собрание… С “Ракового корпуса”. Саня проверил первые 4 странички». Так начинается домашний набор русского Собрания сочинений — не издательский жест на бумаге, а ежедневная работа с текстом, которую семья выполняет в Кавендише собственными силами. 24 июля — дата дневниковой записи о начале набора. Майское решение, упоминаемое в поздней переписке, означает планирование серии, а не фактическое начало её композиции; прежняя расплывчатая карточка «весна 1977» заменена этой точной записью.
В письме в «Neue Zürcher Zeitung» Солженицын отвечает на статью газеты «Blick», где мысли Ленина о Швейцарии были выданы за авторские. Он напоминает, что в «Ленине в Цюрихе» ленинские суждения приведены как цитаты и снабжены источниками, а собственное отношение к стране следует искать в образе Фрица Платтена. Это короткая, но принципиальная защита границы между голосом героя и голосом автора.
В позднейшей дневниковой записи Аля связывает 31 августа с тем, что Солженицын получил книгу Ржезача: «9 дней читал и тут же писал “Сквозь чад”». Ответ на компрометационную книгу рождается прямо внутри работы над «Мартом Семнадцатого» и на девять дней вытесняет её из центра внимания. Это не запись, сделанная в августе 1977 года: Сараскина цитирует дневник, записанный годом позже как воспоминание о событии. Дата и девятидневная работа сохранены, но помечены как ретроспективные.
Обращение к российским эмигрантам — призыв писать мемуары для Всероссийской мемуарной библиотеки.
В другом сентябрьском тексте — «Письме читателя» — Солженицын спорит с редакцией «Вестника РХД» о том, как говорить о России и её истории. Он упрекает журнал в готовых западных схемах и требует отделять честное историческое исследование от голословных уничижительных формул. Это не газетная перепалка, а продолжение его работы над историческим языком и ответственностью эмигрантской печати.
Фонд остаётся без распорядителей: 14 октября под угрозой нового срока эмигрирует Кронид Любарский, 6 ноября после допросов и обысков уезжает во Францию Татьяна Ходорович. Мальву Ланду в том же году осудили на два года ссылки: за пожар в её комнате ей вменили ущерб государственной собственности (в марте 1978-го амнистируют).
Письмо Н. И. Столяровой из Парижа — она объясняет, почему возвращается в Россию, хотя могла остаться: «Я благодарна судьбе за жизнь». Солженицын напечатает его в приложении к «Телёнку».
Солженицын посылает из Вермонта письмо Вторым Сахаровским слушаниям в Риме. Он просит не дать затеряться тем, кто годами сидит в лагерях, и называет Игоря Огурцова, Святослава Караванского и других долгосроков людьми, которых мировая публика почти не замечает. Документ продолжает его публичную защиту преследуемых: внимание должно доходить до конкретных людей, а не растворяться в общей риторике о правах человека. Источник датирует послание только ноябрём 1977 года; 26 ноября — дата первой публикации в «Новом русском слове», а не обязательно день отправки или оглашения в Риме.
КГБ доносит (№ 2439-А) о «попытке создания Солженицыным т. н. „Всероссийской мемуарной библиотеки“»: октябрьское обращение к русской общественности объявлено попыткой привлечь к себе внимание на фоне «резкого падения интереса», а сама библиотека — «концентрацией антисоветских, клеветнических материалов».
Через девять лет, перед набором для печати, он в последний раз возвращается к тексту «В круге первом» — это окончательная, седьмая редакция. В ней роман впервые и выходит: Собрание сочинений, тт. 1–2, Вермонт — Париж, YMCA-Press, 1978, обычным форматом и уменьшенным (эти книжки автор звал «малышками»). На родине роман напечатает «Новый мир» в 1990 году, № 1–5.
Отделы пропаганды и внешнеполитической пропаганды ЦК докладывают о книге Ржезача «Спираль измены Солженицына».
К церемонии Коалиции демократического большинства Солженицын посылает телеграмму в защиту советских узников совести.
В переписке с Клодом Дюраном Солженицын окончательно выбирает, как издавать русское Собрание сочинений. 30 января он отвергает цену, недоступную пожилым читателям эмиграции; 1 марта поручает издание и распространение YMCA-Press. После ухода Дюрана из «Seuil» писатель сохраняет за ним управление зарубежными правами и 6 апреля подтверждает: агент будет действовать независимо, по адресу YMCA-Press. Последовательность восстановлена по письмам, процитированным литературным агентом. Это история выбора издательской схемы, а не дата выхода первых томов.
После полутора лет швейцарского налогового разбирательства цюрихские финансовые власти публично признают: злого умысла со стороны Солженицына не было. Поводом стала юридическая ошибка при оформлении доходов «Архипелага», переданных Русскому общественному фонду; газетная версия о сознательном уклонении от налогов рассыпается. В феврале власти сообщили об отсутствии злого умысла, но ещё продолжали уточнять юридические размеры ошибки.
Гамбургский журнал «Neue Politik» печатает из бумаг покойного швейцарского криминалиста Франка Арно «донос стукача Ветрова», помеченный 20 января 1952 года — днями экибастузских волнений. Бумагу Арно, приехавшему в Москву собирать материал для книги о Солженицыне, вручил в гостиничном холле случайно подошедший «бывший зэк». Расчёт был на признание из «Архипелага» (ч. III, гл. 12), где сказано, что именно эту фамилию ему дали для подписи под отчётами: «Ни разу больше мне не пришлось подписаться „Ветров“. Но и сегодня я поеживаюсь, встречая эту фамилию». Корреспондентам западной печати её подсовывали ещё за два года до того, и 18 мая 1976-го он это публично назвал подделкой. Провокация не удалась: бумагой не воспользовался даже Ржезач.
Последнее письмо Е. Г. Эткинду: пятнадцатилетняя дружба кончается разрывом, оба уже в эмиграции.
После лишения Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской советского гражданства Солженицын передаёт из Вермонта заявление телеграфным агентствам. Он напоминает, что право власти распоряжаться принадлежностью человека к родине не безусловно: «коммунистическая власть своей историей сама не имеет на нашу родину того права, которого бесстыдно лишает других».
Солженицын пишет речь для выпускного акта Гарвардского университета. Вместо ожидаемой благодарности Америке и нового обличения СССР он выбирает другую тему — нравственные слабости самого Запада. Переводит текст Ирина Иловайская; понимая, какой будет реакция, она уговаривает смягчить формулировки, но автор отказывается. Авторские мемуары говорят о подготовке весной; биографическая хронология уточняет месяц — май.
В Нью-Йорке выходит третий, последний том «Архипелага ГУЛАГ» по-английски в переводе Гарри Уиллетса (Harper & Row, 558 страниц).
Гарвардская речь «Расколотый мир» — резкая критика Запада. Пятнадцать тысяч человек слушают под дождём во дворе Гарварда; речь произносится по-русски, поверх его голоса звучит переводчик. Президент Гарварда Дерек Бок вручает ему почётную степень доктора словесности — зал встаёт.
Радио «Свобода» передаёт в эфир его заявление в связи с судом над Александром Гинзбургом.
В Кавендише даёт интервью Хилтону Крамеру из «Нью-Йорк таймс» — о книге Ольги Карлайл «Солженицын и тайный круг»: многое в ней он называет «прямой ложью». Из пятнадцати-двадцати иностранцев, помогавших переправлять его рукописи, «ни один не сказал ни слова до сих пор. Единственная, кто заговорила, — та, которая сделала меньше всех». Весной 1972 года всю рукопись «Архипелага» пришлось доставать из тайника, переснимать и вывозить заново; задержку он называет катастрофой и для себя, и для всего движения.
«Нью-Йорк таймс» печатает отрывки из Гарвардской речи и редакционную статью «Одержимость Солженицына»: при всём праве звать Запад к нравственному отчёту его мировоззрение «куда опаснее того благодушия, которое его так раздражает».
В Калужском областном суде четыре дня идёт процесс Александра Гинзбурга. Формально объявленный открытым, он почти недоступен друзьям, иностранным корреспондентам и даже жене подсудимого. Вечером 13 июля Гинзбурга признают «особо опасным рецидивистом» и приговаривают к восьми годам исправительно-трудовой колонии особого режима; имущество и деньги конфискуют. Три года последующей ссылки просил прокурор, но в опубликованном тексте приговора их нет. Прежняя формулировка «8 лет особого режима и 3 года ссылки» исправлена по самому приговору.
Солженицын на время откладывает первую редакцию «Марта Семнадцатого» и десять недель подряд пишет продолжение «Телёнка» — первые пять глав будущего «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов». Писатель начинает как будто вынужденный ответ на западные годы и книгу Ржезача, но частная оборона разрастается в новую мемуарную книгу об изгнании. Редакторская справка даёт начало — конец августа — и длительность в десять недель; автор ретроспективно называет перерыв трёхмесячным. Поэтому конечная граница оставлена приблизительной, без выдуманного числа.
Советская кампания вокруг книги Томаша Ржезача выходит на новый круг. 8 августа Госкомиздат и АПН предлагают стотысячный русский тираж; 10 августа Андропов сообщает в Прагу, что книга создавалась при совместной работе чехословацкой и советской госбезопасности. 18 сентября отделы ЦК отвечают: закрытый тираж в десять тысяч уже распределён — семь тысяч через КГБ, остальные по партийному аппарату; массовое переиздание не требуется, зато книгу следует продвигать за рубежом. В перечне документов «Кремлёвского самосуда» записка № 176 ошибочно датирована 18 января. В заголовке и тексте самого документа стоит 18 сентября 1978 года; эта дата и принята. Пропагандистские характеристики книги передаются как позиция ведомств, а не как факты о Солженицыне.
На вопрос парижской польской «Культуры» об избрании Кароля Войтылы папой Иоанном Павлом II Солженицын отвечает коротким приветствием. В польском понтифике он видит опыт человека, прошедшего через притеснение христианства, и надежду для Восточной Европы: «мы, русские, глубоко радуемся этому избранию».
Солженицын протестует против текста на обложке английского издания, выпущенного Bodley Head: издатель приписал ему рассуждение о растущей силе «России» там, где речь могла идти лишь о Советском Союзе. Для писателя это не мелкая рекламная вольность, а подмена смысла — он годами добивается, чтобы Запад различал Россию и СССР. Событие известно по датированной выдержке из письма Солженицына, приведённой его литературным агентом. Название конкретной книги в этом фрагменте не раскрыто, поэтому оно не додумано.
Наталья Решетовская направляет директору издательства «Прогресс» большое возмущённое письмо о книге Ржезача. Хотя сама её книга постоянно используется автором, она обвиняет его в перетолкованиях и нелепых домыслах, подробно разбирает ошибки и заключает, что «Спираль измены» подрывает прежде всего авторитет издательства, а не Солженицына. Это позиция первой жены Солженицына, изложенная в датированном письме, а не редакционная оценка хронологии. Документ важен как свидетельство изнутри той же источниковой среды, на которую ссылался Ржезач.
Н. Д. Солженицына произносит речь в Дартмуте перед членами Ассоциации христианского содружества.
Распорядителями Фонда объявляют себя Арина Гинзбург и Сергей Ходорович. Волонтёров одно время до ста двадцати человек; никто не получает ни копейки и каждый рискует. До десятой части расходуемых денег собирается внутри страны.
книга о Гинзбурге ставит это сразу после отъезда Т. Ходорович 6 ноября 1977 года; источник «конца 1978» не найден
Солженицыну исполняется шестьдесят лет. Юбилей он воспринимает не как завершение пути, а почти как его начало: главная часть «Красного Колеса» ещё впереди. В дневниковой записи рядом с решимостью звучит тревога — многолетнее затворничество спасает работу, но лишает новых впечатлений и делает ощутимой границу творческих сил. Факт дня рождения общеизвестен; смысл карточки основан на дневниковой записи, процитированной биографом. Поздравление по Би-би-си и служебные последствия для сотрудницы не превращены в отдельное событие жизни писателя.
Письмо Максимову с претензиями к «Континенту»: «По отношению собственно к России, её прошлому и будущему, журнал часто равнодушен, а иногда и враждебен».
Работа над «Октябрём Шестнадцатого» и «Мартом Семнадцатого»; в Париже выходят первые тома Собрания сочинений (в т. ч. «Круг»-96).
Письмо Максимову: в «Континенте» «общий воздух какой-то — без боли за Россию». Упрекает, что тот вовремя не отмежевался от Синявского.
В Москве, к годовщине ареста Гинзбурга, распорядители Фонда — И. Жолковская-Гинзбург, М. Ланда и С. Ходорович — созывают пресс-конференцию и обнародуют отчёт за 1978 год: помощь получили около семисот человек, среди них 300 заключённых политтюрем и лагерей, 40 узников психбольниц, 120 детей и иждивенцев, 25 поднадзорных; 60 освободившихся и 150 преследуемых получили разовое пособие; 120 человек — деньги на поездку на свидание; оплачены договоры 25 адвокатов; отправлено больше 800 бандеролей и посылок, из них 90 — с новогодними детскими подарками. Только за январь 1979-го внутри страны собрано около двух тысяч рублей.
2 и 3 февраля в библиотеке кавендишского дома Солженицын записывает большое интервью Янису Сапиету для русской службы Би-би-си. Впервые за пять лет изгнания он получает длинный радиочас, обращённый прежде всего к слушателям в СССР: рассказывает о работе над Февральской революцией, отвергает новый революционный взрыв как путь для России и говорит о необходимости долгого национального выздоровления. Би-би-си передаёт беседу 13 и 18 февраля; английский «Listener» печатает её 15 и 22 февраля.
«Русская мысль» печатает его радиоинтервью русской службе Би-би-си.
Письмо Максимову о русской теме: «Не склоняю Вас к тому, чтобы тема России была ведущей, — но когда уж касаетесь её — то чтоб это было и сильно и достойно!»
Солженицын посылает в самиздат письмо «Стыдно!» — резкий ответ на подозрения, вымогательства и слухи вокруг Русского общественного фонда. После ареста первого распорядителя Александра Гинзбурга работа Фонда идёт под постоянным давлением; автор считает особенно разрушительным недоверие внутри самой преследуемой среды и прямо подтверждает: «Я хорошо знаю принципы распределения помощи Фонда и одобряю их».
Получив из Гуверовского института пиратское индийское издание Гарвардской речи, Солженицын сообщает Клоду Дюрану о произвольных купюрах: издатели выбросили начало и перекроили абзацы. Для него это не только нарушение авторского права, но и искажение текста, который уже пострадал от медленного и небрежного выпуска у официального американского издателя. Факт и дата известны по выдержке из делового письма, приведённой литературным агентом; название индийского издательства в этом фрагменте не названо.
В ночь с 27 на 28 апреля на аэродроме Кеннеди Александра Гинзбурга и ещё четырёх советских политзаключённых обменивают на двух советских разведчиков. Новость застаёт друзей врасплох; Людмила Торн звонит Наталье Солженицыной в Вермонт, и та сначала принимает сообщение за невозможную шутку. После высылки Гинзбург вскоре приезжает к Солженицыным в Кавендиш — уже не распорядителем Фонда из тюрьмы, а тяжело подорванным, но свободным человеком. 27–28 апреля точно датирован сам обмен.
В письме Дюрану Солженицын описывает внутренний ритм Кавендиша: они с Натальей работают без выходных, домашний набор русского Собрания сочинений дошёл уже до шести томов, а сам он почти год погружён в четвёртый том первой редакции «Марта Семнадцатого». До окончательной редакции четырёхтомного Узла ещё далеко; обещать издателям сроки «узлов» на 1979 или 1980 год он отказывается. Шесть томов здесь — объём домашнего набора, а не число уже вышедших книг. В течение 1979 года опубликован только четвёртый том Собрания.
Шмеман проводит день в Кавендише. Солженицын работает в «затворе» — домике у пруда ниже усадьбы; в имении живёт освобождённый и высланный А. Гинзбург.
Новое письмо Максимову, полное упрёков, в самый тяжёлый для того момент — после «Саги о носорогах»: «Твардовский сказал как-то: „Идти на костёр — только за дело бы, а не зря“».
Письмо президенту США Джимми Картеру.
Почти одновременно с обращением к президенту Солженицын пишет сенаторам Генри Джексону и Дэниэлу Патрику Мойнихэну. Он связывает торговую и внешнюю политику с личной ответственностью за узников: «Страдания людей нельзя забывать и в чаду торговли». Письмо рассылают агентствам и печатают в эмигрантской прессе, однако освобождения Огурцова оно не приносит. В эмигрантской печати письмо шло под заглавием «В защиту Игоря Огурцова».
В письме Лидии Чуковской Солженицын возвращается к освобождению Гинзбурга. Радость не заслоняет цены лагеря: «Тяжело подорвали Алика — не быстро он возвращается в форму». Эта короткая фраза точнее газетных триумфальных заголовков передаёт первые недели свободы человека, которого семья Солженицыных несколько лет пыталась вытащить из заключения.
Замысел серии «Исследования новейшей русской истории» превращается в конкретную издательскую работу. Солженицын просит Дюрана выяснить, кому принадлежат права на книги Джорджа Каткова о Февральской революции и выступлении Корнилова, а также на исследование генерала Александра Герасимова «Царизм и терроризм». Первый выпуск ИНРИ выйдет в YMCA-Press уже в следующем году. Карточка фиксирует подготовку серии, а не её формальное открытие: первый выпуск датирован 1980 годом.
В письме в редакцию «Вестника РХД» Солженицын снова вступается за старообрядцев. Отвечая читателю из СССР, он спорит с представлением о старой вере как одном лишь страхе перед новизной и напоминает о двух с половиной веках преследований. Финал выводит частный исторический спор к новой эмигрантской полемике: сравнение русского религиозного возрождения с иранским фанатизмом он считает обвинением без фактов.
Получив интервью Синявского газете «Монд» от 7 июля, требует от Максимова не отмалчиваться и объясняет, почему сам вынужден сторониться «Континента»: «нет там русского настроения, духа, истории, поисков будущего».
К третьей сессии Сахаровских слушаний в Вашингтоне Солженицын пишет новое обращение об Игоре Огурцове. Наталья Дмитриевна едет в Вашингтон и читает текст перед участниками. Рефрен «А Огурцов — сидит» сопоставляет тринадцать лет его тюрем, лагерей и карцеров со всеми войнами, выборами и международными кампаниями, которые за это время успели начаться и закончиться. Источники называют сентябрь и осеннюю сессию, но не точный день чтения; поэтому число не добавлено.
«Die Zeit» печатает интервью Е. Г. Эткинда, озаглавленное редакцией «Солженицыну нужен аятолла».
Разочарованный тем, как медленно Harper выпустил Гарвардскую речь, Солженицын обсуждает с Дюраном новый короткий очерк — «Чем грозит Америке плохое понимание России». Он рассчитывает отдать его массовому издателю Bantam Books и выпустить уже в январе 1980 года дешёвой брошюрой. Этот издательский план не осуществится; сам текст появится весной 1980-го в журнале «Foreign Affairs». Это датированный издательский замысел, а не состоявшаяся публикация. Нереализованный срок января 1980 года не вынесен в хронологию как факт.
В октябре Солженицын пишет «Персидский трюк». Он разбирает новый публицистический приём: жестокости иранской революции переносятся на возможное русское религиозное возрождение, а затем вменяются его сторонникам как уже доказанная программа. Статья быстро выходит на нескольких языках; по-русски её печатают «Новое русское слово» 20 ноября и «Русская мысль» 22 ноября.
В конце первого семестра старший сын Натальи Дмитриевны, Дмитрий Тюрин, попадает в Бостоне в тяжёлую автомобильную аварию вместе с тремя студентами. У него повреждены глазной и лицевой нервы и ухо, жизнь остаётся под угрозой; Наталья проводит у больничной койки десять дней и ночей. Восстановление занимает около полугода, а страх внезапной новой беды ещё долго не отпускает семью. Ни авторский мемуар, ни Сараскина не называют 10 декабря. Прежняя точная дата снята: достоверны только декабрь и конец первого учебного семестра.
После отказа советского посольства дать выездную визу его девяностолетней тёте Ирине Ивановне Щербак Солженицын телеграфирует члену Политбюро Константину Черненко. Просьба сведена к последней человеческой формуле: «Дайте, пожалуйста, указание, отпустите старуху». На копии остаются резолюции о срочном согласовании с КГБ; в феврале 1980 года МВД и КГБ решат сохранить отказ и не отвечать автору. Авторские мемуары дают только декабрь; опубликованная архивная копия уточняет точное число — 20 декабря. Решение МВД и КГБ относится уже к 6 февраля 1980 года и упомянуто здесь только как документированный итог обращения.
Вышло 2-е, дополненное издание «Архипелага ГУЛАГ» (Собр. соч., т. 5–7).
Написаны обзорные главы «Размышления над Февральской революцией».
По рассказу Н. А. Решетовской, она выкупает у Алексея Кобозева, сына профессора Николая Кобозева, уцелевшую рукопись работы о евреях в несколько десятков страниц и сдаёт её на хранение в Пушкинский Дом. В библиотеке Кобозева, где значительная часть книг была по еврейскому вопросу, Солженицын много работал в 1960-е.
В мемуарном рассказе Солженицын возвращается к высылке Андрея Сахарова в Горький. Он связывает её с последним перед ссылкой заявлением учёного против ввода войск в Афганистан и отдельно пересказывает, что в том заявлении обсуждалась статья Валерия Чалидзе. Сам Солженицын подаёт этот эпизод как предмет полемики, а не как собственное согласие с Чалидзе.
МВД отвечает ЦК (№ 1/703) на телеграмму Солженицына: выпустить в США его дальнюю родственницу И. И. Щербак отказать — при высылке «все его пожелания о выезде за границу членов семьи и родственников были полностью удовлетворены», а «в дальнейшем официальных отношений с этим лицом не иметь». Отвечать ему тоже признано нецелесообразным. Ирина Ивановна умрёт через полгода, 3–4 августа.
Письмо Борису Суварину — ответ на его статью «Солженицын и Ленин», написанную четырьмя годами раньше. Полемика продолжится статьёй Суварина в журнале «Histoire» и его ответом «О фрагментах г-на Суварина» в июне 1980 года.
В «Тайм» статья «Коммунизм: у всех на виду — и не понят».
Окончание работы над полным «Августом».
Прочитав книгу Н. Н. Яковлева, Решетовская пишет историку: «Уважаемый Николай Николаевич! К сожалению, Александр Исаевич Солженицын, женой которого я была на протяжении почти тридцати лет, во многом разочаровал меня за последние годы».
Клод Дюран обращается к Солженицыну по поводу англоязычных изданий «Одного дня Ивана Денисовича». Обсуждается новая, автором исправленная версия для Собрания сочинений и условие, чтобы именно она, а не старые неавторизованные переводы, стала основой будущего издания. Это важная издательская переписка, а не дата выхода книги.
Заявление «Брежнев не выдерживает глаз священника» — в защиту отцов Дмитрия Дудко и Глеба Якунина. Печатают его «Новое русское слово», через два дня «Русская мысль», затем «Посев» и «Часовой».
Англо-американское издание «Телёнка»; в «Foreign Affairs» статья «Чем грозит Америке плохое понимание России».
Л. К. Чуковская пишет из Переделкина: «Снег лежит, а птицы поют. Дорогой Александр Исаевич. Колины стихи и письмо хранятся надёжно». Речь о стихах и последнем письме Николая Давиденкова, чья судьба изложена в «Архипелаге».
В Вермонте Солженицын даёт интервью Хилтону Крамеру, критику «New York Times», в связи с выходом английского «Бодался телёнок с дубом». Газетная версия беседы появляется 11 мая в «New York Times Book Review». Поэтому 11 мая не является второй датой интервью и не выделяется отдельной карточкой. 20 апреля — дата беседы; 11 мая — дата публикации обработанной газетной версии, а не нового разговора. В беседе он рассказывает и о работе над Собранием сочинений: «Для Собрания сочинений над всеми текстами я работаю ещё раз».
Заявление для прессы об аресте Иосифа Дядькина: призывает западных учёных-демографов заступиться за арестованного — тот исследовал неестественную смертность в СССР.
«Иметь мужество видеть» — выступление по Би-би-си.
С 3 на 4 августа умирает Ирина Ивановна Щербак, тётя Солженицына.
Отправляет в Гданьск телеграмму «Бастующим польским рабочим»: «Восхищаюсь вашим духом и достоинством. Вы даёте высокий пример всем народам, угнетённым коммунистами. Ваш Александр Солженицын».
В осеннем номере «Foreign Affairs» выходит английская версия статьи «Иметь мужество видеть» — «The Courage to See». Так уточняется кажущееся расхождение источников: июль — датировка авторского текста в русском корпусе, осень — его журнальная публикация на английском. Это публикационная дата, а не новая редакция статьи.
Заявление для прессы «Об угрозе Польше».
В Собрании сочинений впервые опубликованы пьесы «Пир победителей», «Пленники», сценарии «Знают истину танки», «Тунеядец».
Под нарастающими репрессиями Фонд обнародует заявление С. Ходоровича и свой Статут: цель — помочь физически выжить преследуемым за общественную, национальную или культурную деятельность, «в том числе современным жертвам Архипелага ГУЛага» — заключённым, ссыльным, поднадзорным, помещаемым в психбольницы без суда, независимо от их национальности, веры и убеждений; помощь не предполагает никаких ответных обязательств; Фонд не поддерживает никаких организаций и групп. Основа денег — гонорары за «Архипелаг», которым Фонд владеет по мировым правам, и добровольные пожертвования, в том числе от граждан СССР. Президент Фонда с самого основания — Н. Д. Солженицына.
В январе—апреле Солженицын работает над «Мартом Семнадцатого». Это не дата завершения романа и не дата публикации, а рабочий интервал, который даёт годовая хронология Сараскиной.
Копелев пишет Бёллю, что неожиданно, спустя столько лет, получил от Солженицына очень дружелюбное письмо — с приветом и наилучшими пожеланиями к Новому году для Анны-Марии и Генриха.
Накануне инаугурации Рональда Рейгана из Вашингтона звонят в Кавендиш: президент хочет позвонить Солженицыну из Белого дома. Писатель заранее набрасывает ответ — пожелание твёрдого правления и напоминание отделять Советский Союз от России, а коммунизм от русского народа. Однако звонок не состоялся: президент не смог прервать церемониальные мероприятия.
Солженицын распространяет заявление «КГБ топчет дальше». Он сообщает о новом нажиме на Русский общественный фонд помощи заключённым, обысках и допросах, преследовании распорядителя Фонда Сергея Ходоровича и клевете о якобы зарубежном финансировании. Писатель публично заявляет, что деньги Фонда — его гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ», предназначенные для помощи заключённым и их семьям.
Н. Д. Солженицына начинает набор «Августа Четырнадцатого».
Солженицын отвечает на приглашение конференции по русско-украинским отношениям в Торонто. Он благодарит организаторов, объясняет, что интенсивность работы не позволяет приехать, и вместо выступления посылает открытое письмо: вспоминает лагерное единство русских и украинцев, предостерегает от эмигрантского накала и просит обсуждать отношения народов, а не только спор о сепаратизме и федерации.
Последняя встреча со Шмеманом: сутки в Кавендише, утренняя Литургия и долгий разговор о канонизации царской семьи.
Посылает Сахарову в горьковскую ссылку поздравительную телеграмму: «Дорогой Андрей Дмитриевич! Поздравляю Вас с 60-летием, за которое Вы успели проделать такой редкий путь…»
Л. К. Чуковская отвечает: «Вот истинно „Нечаянная радость“ — письмо от Вас. Я всегда вздрагиваю от этой нечаянной радости — уж и не ждёшь! — и вдруг Ваш почерк».
Наум Коржавин пишет ему: «Дорогой Александр Исаевич! Спасибо Вам за письмо-отклик на мою поэму. Такой сердечный и серьёзный отклик, исходящий от Вас, имел бы для меня…»
В двух номерах парижской «Русской мысли» — 10 и 17 сентября — печатается очерк Солженицына о Петре Столыпине, приуроченный к семидесятилетию его убийства. Позднейший отклик Аркадия Столыпина датирован 28 сентября; эти даты не смешиваются с датой газетной публикации.
На очерк к годовщине убийства Столыпина, напечатанный в «Русской мысли» 10 и 17 сентября, откликается письмом из Парижа сын премьера Аркадий Петрович Столыпин.
Н. И. Столярова пишет ему из Женевы, восставая против фразы о возвращенцах — «Когда сотни и сотни тысяч валили на Запад бесстыдно за лёгкой жизнью — она вернулась»: «Никто не бежал за, все бежали от. Никогда не осмелюсь за это бегство даже мысленно упрекнуть кого-либо, кроме советской власти и Лубянки. Только от них бегут люди».
Телеинтервью с конгрессменом Лебутийе об американском радиовещании на СССР.
В дополнение к телеинтервью Солженицын пишет «Соображения об американском радиовещании на русском языке». 23 октября он посылает текст приложением к письму президенту Рейгану; это отдельный письменный документ, а не новая дата телеинтервью.
Солженицын посылает из Вермонта обращение к ватиканской конференции «Общие христианские корни европейских наций». Он говорит об утрате человечеством Бога и призывает соединить усилия, чтобы назвать эту опасность и предупредить её. Текст был оглашён на конференции и опубликован по-итальянски и по-русски позднее.
Год обысков у распорядителя С. Ходоровича (12 апреля и 24 ноября — изъяты списки политзаключённых и квитанции на переводы и бандероли) кончается арестами: 8 декабря в Ленинграде взят помощник распорядителя В. Т. Репин, 9 декабря Бауманский райсовет постановляет выслать из Москвы активистку Фонда Р. Федякину. 22 декабря Московская Хельсинкская группа выпускает документ № 190 «О положении Русского Общественного Фонда помощи политзаключённым и их семьям».
Выступление, осуждающее введение военного положения в Польше.
В рабочей тетради «Зёрнышка» появляются главы 6–8. Это часть мемуарного рассказа о семилетней работе в Вермонте, а не дата выхода книги: рукопись продолжает складываться из отдельных возвращений к прошлому.
Во французском «Экспресс» статья «Главный урок».
При обыске у Юрия Кублановского изымают портрет Солженицына — «измождённое, скорбное, в глубоких морщинах, с резко опущенными углами губ лицо». После нескольких письменных затребований фотографию вернут.
Записывает в «Дневнике Р-17», что писатель не должен слишком увлекаться собственной жизнью: это уменьшает его писательскую миссию.
Поздравляет Л. К. Чуковскую с семидесятипятилетием: «Всегда радуюсь Вашей самоотверженной преданности русской литературе и Вашему собственному вкладу в неё, через все тяжести и сопротивления жизни. Вместе с Вами верю в воскрешение русской литературы».
Финальные главы «Октября Шестнадцатого»; начат набор «Октября». Написана статья «Наши плюралисты» — напечатана она будет в 1983 году в парижском «Вестнике РХД».
В «Экспресс» статья «Скоро всё увидим без телевизора».
Последняя запись о нём в «Дневниках» о. Александра Шмемана — на 632-й странице из 652.
«Нэшнл ревью» печатает его статью «The Soft Voice of America».
Письмо президенту Рейгану — отказ от приглашения в Белый дом; напечатано в «Русской мысли» 20 мая.
День ланча в Белом доме, на который Солженицын не поехал: отдельную краткую встречу с президентом канцелярия согласовывала так долго, что телеграмма пришла уже в самый день ланча.
Л. К. Чуковская записывает в дневнике, что «западник» Сахаров «по характеру… — русский Иванушка Дурачок», тогда как «славянофил» Солженицын «с головы до ног — немец… Штольц среди Обломовых».
Пишет ей из Вермонта: «Дорогая Лидия Корнеевна! Много месяцев не было у нас путей связи — и только…»
Радиоинтервью к двадцатилетию выхода «Одного дня Ивана Денисовича».
Она отвечает: «Да, дорогой Александр Исаевич, я и слышала и видела Ваше поздравление к моему грустному дню, и была счастлива и горда Вашим откликом».
Начинается подготовка к азиатскому путешествию. Поездка заранее планируется не как туристическая, а как серия разговоров, интервью и выступлений, которые должны дать писателю возможность обратиться к Японии, Тайваню и их историческому опыту.
Вылетает в Японию с переводчиком Хироси Кимура.
Солженицын находится в Японии. Он ездит по непарадной части страны, даёт интервью и готовит выступление о трёх узловых точках японской новой истории. Позднее он оценит поездку сдержанно: интересные разговоры не всегда превращались в широкое публичное услышание.
Осенью продолжается работа над «Мартом Семнадцатого». Поездка в Азию не прерывает главного рабочего цикла «Красного Колеса»: публицистические выступления и поездки существуют рядом с многолетним романным трудом.
Телеинтервью японской компании «Нихон».
В Токио Солженицын произносит речь «Три узловые точки японской новой истории». Он связывает японский опыт с вопросом о нравственной памяти нации и о том, как историческое поражение может стать не капитуляцией, а началом внутреннего обновления.
Круглый стол в редакции газеты «Йомиури» (Токио).
После Японии Солженицын находится на Тайване. Визит включает выступление в Тайбэе и разговоры о китайской судьбе; 26 октября заканчивается тайваньская часть поездки.
прежняя отдельная карточка ставила прилёт на Тайвань на 16 октября, без источника; хроника Сараскиной — 17 октября
«Свободному Китаю» — речь в Тайбэе.
В японской газете «Yomiuri Shimbun» выходит статья «Коммунизм к брежневскому концу». Сам текст помечен сентябрём 1982 года; 23 октября — дата японской публикации. Во французском «Экспресс» статья появится 10 декабря, а в американском «National Review» — 21 января 1983 года. Разведены дата написания текста и даты его публикаций: сентябрь 1982 — авторская датировка; 23 октября — «Yomiuri»; 10 декабря — «Экспресс»; 21 января 1983 — «National Review».
После Японии и Тайваня Солженицын возвращается в Вермонт. Азиатская поездка завершена; её материалы затем перерабатываются в речи, интервью и мемуарные главы «Зёрнышка».
9 ноября во время финала спектакля «Так победим!» во МХАТе зритель Х. Л. Гумиров выкрикнул требование вернуть Солженицына и Сахарова. 15 ноября КГБ доложил об этом в ЦК; Гумиров был затем осуждён за «злостное хулиганство» на три года.
Закончены «Некоторые грамматические соображения».
Л. К. Чуковская пишет ему: «Прочла я тот отрывок из Вашего письма, в котором Вы говорите о „Новом мире“, о Лакшине и Твардовском… Что ответить? Трудно, потому что здешняя действительность, сейчасная, трудна».
По ленинградскому телевидению — сорокапятиминутное выступление арестованного В. Репина с «прозрением» и «раскаянием»: Фонд, по зачитанному им тексту, вовсе не благотворительная организация, а прикрытие для антисоветской работы и сбора шпионских сведений военно-политического содержания, и «элементарный подсчёт» убеждает, что на одни только деньги Солженицына он работать бы не мог — значит, деньги ЦРУ. Названы двадцать один советский гражданин и девять эмигрантов и иностранцев. 8 апреля по тому же телевидению выступит его жена Елена.
Совместное заявление Александра и Натальи Солженицыных о Русском общественном фонде помощи политзаключённым и их семьям — печатается затем как «Протест А. И. Солженицына».
Зимой и весной Солженицын продолжает работу над «Мартом Семнадцатого». Хронология не превращает этот рабочий интервал в мнимую дату завершения романа.
После мартовской кампании арестовывают Сергея Ходоровича, распорядителя Русского общественного фонда. Точная дата в проверенных источниках не подтверждается; надёжно установлено лишь начало апреля 1983 года. Вскоре давление переносится на Андрея Кистяковского, который берёт на себя продолжение работы Фонда. Старая точная дата 7 апреля снята: корпус подтверждает «начало апреля 1983 года», но не конкретный день.
Андрей Кистяковский заявляет: «Считаю своим долгом…» — принимая на себя распорядительство Фондом после ареста Сергея Ходоровича.
Вылет в Лондон для получения Темплтоновской премии.
В Букингемском дворце получает Темплтоновскую премию; читает Темплтоновскую лекцию (о вере и утрате Бога Западом).
Пресс-конференция в Лондоне.
В тот же лондонский день Солженицын встречается с премьер-министром Маргарет Тэтчер на Даунинг-стрит, 10. В разговоре он затрагивает Фолклендскую войну и пределы, за которыми политика перестаёт слышать нравственный довод.
хроника Сараскиной — 12 мая; «Зёрнышко» — «кажется, накануне» передовицы «Таймс» от 12 мая, «через день после объявления избирательной кампании»
Поездка в Шотландию.
Телеинтервью Малколму Магэриджу для Би-би-си (Лондон).
Выступление в Итонском колледже.
Солженицын возвращается в Вермонт после Темплтоновской поездки. Лондонские выступления и встречи закончены; основной рабочий цикл снова смыкается с «Мартом Семнадцатого» и «Зёрнышком».
Новым распорядителем Фонда становится переводчик Андрей Кистяковский — Ходорович назвал его своим преемником перед самым арестом. Кистяковский объявляет об этом громко, не скрывая ни от властей, ни от кого: он считал это делом не политическим, а милосердным и христианским. О новом распорядителе Солженицын объявляет по западному радио. Л. К. Чуковская 21 мая заносит в дневник: «Объявлен новый распорядитель фонда — Андрей Кистяковский. Значит, нашёлся ещё один человек, добровольно идущий на гибель». Так и вышло: обыски, угрозы, избиение; последние годы он тяжело болел.
Московский корреспондент «Балтимор сан» Энтони Барбьери берёт у Кистяковского интервью в его скудно обставленном кабинете; назавтра газета печатает его под заголовком «Неполитический человек напрашивается на беду, взявшись руководить фондом советских диссидентов». Сорокашестилетний переводчик английской и американской прозы, работающий тогда над «Уловкой-22» Хеллера, говорит, что никогда не был «каким бы то ни было активистом», не считает себя диссидентом и с Солженицыным незнаком, а за Фонд взялся по обязательству перед другом Ходоровичем, по «велениям совести» и по христианской вере, которую с Солженицыным разделяет. «Да, — соглашается он, — это опасно». И дальше: «Я не хочу, чтобы меня арестовали. Да, я думаю об этом, и не думаю, что мне страшно. Надеюсь, меня не арестуют… но есть вещи поважнее личной свободы». Газета приводит и денежный расклад: Фонд раздавал около девяноста тысяч рублей (сто двадцать тысяч долларов) в год, и от четверти до сорока процентов этих денег давали граждане внутри страны.
Интервью Бернарду Левину для лондонской «Таймс» — «Пора постоять за Британию».
интервью дано 16 мая (роспись, т. 1; хроника Сараскиной); 23 мая — вероятно, дата публикации, в корпусе не подтверждена
Впервые по-русски выходит полный вермонтский набор «Августа Четырнадцатого» — тома 11 и 12 Собрания сочинений. Это не просто переиздание прежнего текста: русское издание возвращает читателю полный объём романа, который складывался и перерабатывался в эмиграции. В старой версии стояло расплывчатое «лето». Проверенный авторский комментарий позволяет уточнить месяц — июль 1983 года.
Обращение «Международным христианским „Якунинским слушаниям“ в Ванкувере».
Начало работы над «Апрелем Семнадцатого».
Солженицын заранее готовит заявление о присуждении Нобелевской премии мира Леху Валенсе. Когда комитет выбирает другого лауреата, это заявление остаётся несостоявшимся; год спустя, после фактического награждения Валенсы, писатель возвращается к нему и перерабатывает текст.
Солженицын отвечает Ефрему Янкелевичу, который критиковал его высказывания о Сахарове на круглом столе «Йомиури». Ответ опубликован как письмо в «Вестник РХД»: писатель заново проверяет аргументы и отделяет точность разговора о Сахарове от политической полемики вокруг него.
Интервью Бернару Пиво для французского телевидения (Кавендиш).
Интервью Даниэлю Рондо для газеты «Либерасьон» (Кавендиш).
Публичное выступление «Обыск у Сергея Ходоровича» — в защиту распорядителя Русского общественного фонда.
Французское телевидение показывает записанное в Кавендише интервью Бернара Пиво. Передача получает широкий отклик; это дата выхода интервью, а не дата его записи 31 октября. Дата записи и дата эфира разведены: 31 октября — съёмка в Кавендише, 12 декабря — показ по французскому телевидению.
Назавтра после телевизионной передачи о нём «Фигаро» пишет: «Вам известно, кто такой Александр Солженицын? Величайший, пожалуй, писатель со времён Достоевского. И вчера, с гениальной простотой, он рассказал о себе и своём… Это было настоящее вторжение духа. Говорил поэт».
Умер протопресвитер Александр Шмеман.
Ходоровича приговаривают к трём годам заключения. Открытая работа Фонда на этом прекращается: Хельсинкская группа и Рабочая комиссия по психиатрии уже разгромлены, Фонд оставался у КГБ последней целью. В норильском лагере Ходоровичу в апреле 1986 года дадут ещё три года за «злостное нарушение режима»; освободят его в конце марта 1987-го.
После выхода в Париже двухтомного «Августа Четырнадцатого» ему пишет сын Столыпина Аркадий Петрович: «Дорогой Александр Исаевич, погрузился с головой в „Красное Колесо“. Был потрясён (как и члены семьи) чёткостью и высотою полёта телевизионной передачи. Правда вытесняет ложь».
В парижском «Вестнике РХД» напечатана статья «…Колеблет твой треножник», отповедь «Прогулкам с Пушкиным» Абрама Терца.
Фонд пробует восстановить работу, и выходит неловкость: Б. Михайлов объявляет, что берёт на себя обязанности распорядителя, не согласовав этого с Кистяковским, — тот узнаёт задним числом. Через неделю Михайлов от руководства отказывается, и Фонд остаётся без распорядителя вовсе.
Неделями работает у фильмоскопа с более чем шестьюстами микрофильмами Гуверовского института — газетами, журналами, документами и книгами о революции; сплошное чтение прессы 1917 года пополняет картотеку «Красного Колеса» точными дневными деталями.
Солженицын меняет режим работы над «Красным Колесом»: из-за разросшегося архива он впервые перестаёт переносить в летний домик материалы на весь год и оставляет на лето только двухмесячный рабочий отрезок. Девять месяцев он отдаёт «Колесу», а летние месяцы — другим необходимым делам.
Написана статья «По донскому разбору».
В Кавендиш приезжает Владимир Солоухин — первый после изгнания Солженицыных гость из СССР с советским паспортом (если не считать Наталью Столярову, гостившую в 1977 году). Встреча проходит тепло, как встреча писателей одной литературы; Солоухин читает стихи, в том числе «Ястреба», и говорит о своём положении «вне закона». Солженицын узнаёт в образе ястреба собственную судьбу.
Написана статья «…Колеблет твой треножник» — полемический ответ на «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца (Андрея Синявского). Солженицын возвращается к Пушкину не ради литературной ссоры как таковой, а чтобы заново отстоять ответственность чтения перед русской классикой.
В дневнике Андрей Тарковский фиксирует реакцию на опубликованную Солженицыным критическую статью об «Андрее Рублёве»: «Солженицын в своем журнале “Вестник” написал огромную разносную статью о “Рублеве”. Почему сейчас только? Именно когда я нахожусь в трудном положении?» Это запись Тарковского и его оценка; она не превращается в цитату Солженицына. Цитата принадлежит А. А. Тарковскому. Дата относится к записи его дневника, а не к написанию статьи Солженицына.
Радиоинтервью о «Красном Колесе» для «Голоса Америки».
Л. К. Чуковская отвечает на его вопрос — «Советская цензура когда-нибудь прекратится, а вот восстановится ли когда-нибудь наша литература?»: «Хочу открыть Вам один секрет: наша литература никогда, на мой взгляд…»
Вчерне закончены четыре тома «Марта Семнадцатого».
Умерла Н. И. Столярова.
В домовой церкви вермонтского дома отец Андрей служит панихиду по Наталье Столяровой. Собрав детей, Наталья Солженицына читает вслух главу из «Невидимок» о Столяровой и Угримове: память о московской связной становится частью семейной и литературной работы. Дата относится к панихиде в Вермонте; это документ о реакции семьи Солженицыных на смерть Столяровой, а не дата её погребения в Москве.
Наталью Столярову хоронят в Москве. Солженицыны остаются в Вермонте и переживают разлуку с друзьями как утрату общего человеческого круга; в биографическом рассказе этот московский день дан рядом с панихидой 3 сентября. Это дата погребения Столяровой, а не действие, совершённое Солженицыным лично.
Интервью Н. А. Струве об «Октябре Шестнадцатого» для журнала «Экспресс».
Михаил Константинович Поливанов, один из немногих доверенных «первочитателей», пишет ему письмо целиком о впечатлении от рукописи «Телёнка».
Отвечает Поливанову.
Синявский отвечает ему статьёй «Солженицын как устроитель нового единомыслия» в «Синтаксисе».
В начале года Солженицын принимает окончательное решение остановить «Красное Колесо» после «Апреля Семнадцатого». Десять томов «Р-17» он считает пределом, который ещё может вместить читатель; впервые вместо бесконечной задачи перед собой он видит достижимый край.
В Москве, в Малом зале кинотеатра «Россия», ежедневно, одним сеансом с шести до семи вечера, за десять копеек показывают документальный фильм Екатерины Вермишевой «Заговор против Страны Советов» — из серии «ЦРУ против мира». Солженицыну в нём отведено много места: куски интервью Бернару Пиво полуторагодовой давности как доказательство богатой и беззаботной жизни; Виткевич, уверяющий, что тот всегда жил состоятельно и был скуп; и главный тезис — никакого Фонда помощи узникам совести он не создавал, Фонд есть отделение американской разведки, а помогает разве что бывшим полицаям. Дальше каются Репин и Ржезач, мелькают фото Решетовской и Симоняна, показывают Сахарова с женой. Зал по счёту зрителя — пятьдесят четыре человека.
В «New Republic» появляется первая крупная публикация американской кампании вокруг передач «Августа Четырнадцатого» — редакционная статья «Taking Radio Liberties». Солженицына обвиняют через спор о русской службе американских радиостанций; сам автор отмечает, что фактическая дата выхода — 22 января, хотя номер напечатан с пометой 4 февраля. Разведены фактическая дата выхода и дата на обложке американского журнала: 22 января — реальная публикация, 4 февраля — журнальная помета.
В «New York Daily News» Ларс-Эрик Нельсон публикует статью «Radio Liberty: Tax-paid anti-semitism», связывая американские налоговые деньги с обвинениями в антисемитских передачах. Поводом служит радиосюжет о Богрове и Столыпине; это газетная атака на радиостанцию и Солженицына, а не его собственное выступление. Карточка фиксирует публикацию и её содержание как документ американской прессы; обвинения не выдаются за установленный факт.
Джеймс Бакли отвечает Нельсону в «New York Daily News», называя публикацию злостной клеветой и напоминая, что спорный фрагмент был короткой передачей, написанной евреем. Ответ показывает, как быстро дискуссия перешла от литературного текста к контролю над радиостанцией. Это ответ Джеймса Бакли на газетную кампанию, а не письмо или заявление Солженицына.
Лев Копелев пишет ему большое письмо-разрыв и тогда же отправляет, разослав копии Бабенышевой, Некрасову, Нива, Эткинду, Литвиновым и Трубецкому. Напечатано оно будет только в 2001 году, после смерти автора.
в прежней записи письмо датировалось «30 января — 5 ноября»; все три росписи (т. 2 и 185; «Биобиблиография») дают «30 января — 5 февраля 1985»
В журнале «Commentary» выходит статья Нормана Подгореца «The terrible question of Aleksandr Solzhenitsyn». Она подхватывает спор об антисемитизме, но одновременно ставит более широкий вопрос о вызове, который Солженицын бросает западной политической и интеллектуальной среде.
Начало травли в американской печати вокруг «Августа Четырнадцатого». «Голос Америки» записал у него в Вермонте чтение новой редакции романа и передавал её на Советский Союз тридцатью шестью получасовыми программами — и «Вашингтон пост» выходит со статьёй «Версия романа Солженицына в эфире „Голоса Америки“ вызвала скандал»: сообщество советологов, дескать, в смятении от обвинений, будто отдельные места романа исподволь антисемитские. Глава русской редакции Марк Помар назвал обвинения «абсолютно смехотворными» и сказал, что автор пришёл бы от такого предположения в ярость. По бумагам Митрохина, тайная операция КГБ, представлявшая Солженицына на Западе антисемитом и сторонником фашистского русского национализма, шла в это время полным ходом.
Исполняется сорок лет со дня ареста Солженицына. Дата становится для него личной отметкой памяти — «40 лет! Подумай!» — и совпадает с началом американской кампании вокруг «Августа». Событие отражено в дневниковом контексте, а не оформлено как публичное выступление.
Через полтора месяца после начала кинопроката «Заговор против Страны Советов» показывают по московскому телевидению — миллионам зрителей. С эфира на Западе снимут копии на видеокассеты.
Редакционная статья «Trouble in the air» в «Washington Post» продолжает спор о передачах «Свободы» и «Голоса Америки», транслировавших главы «Августа». Вопрос о радиоконтроле окончательно превращают в вопрос о допустимости самого Солженицына в американском эфире.
Джеймс Трейн пишет Солженицыну и просит указать в «Августе» места, которые помогли бы опровергнуть обвинение в «неуловимом антисемитизме». Письмо показывает давление, подталкивавшее автора к публичному самооправданию перед ещё не вышедшей книгой. Дата относится к письму Трейна Солженицыну; это не дата ответа автора.
Наталья Солженицына отвечает Джеймсу Трейну: писатель не может унижать себя и свои книги оправданиями перед журналистами, которые ещё не читали романа. Она прикладывает к письму анализ передачи Лосева, докладных записок и ошибок в трактовке убийства Столыпина. Это письмо Н. Д. Солженицыной, а не заявление Александра Исаевича; его позиция передана через семейную защиту и приложенный ответ.
Журнал «The Nation» публикует статью Владимира Белоцерковского «Solzhenitsyn speaks: Undoing the West in the Soviet Union». Предварительный пресс-релиз обвиняет Солженицына в монополизации русскоязычного вещания и прессы и подталкивает Конгресс к расследованию.
В «Русской мысли» Ирина Иловайская разбирает фильм: смысл его в том, чтобы приравнять инакомыслящего к нацисту — «если непокорен советской власти, не согласен с коммунистической идеологией — то, значит, нацист». Цель же — отвадить людей от «единственной в СССР за всю его историю благотворительной организации»: советский человек должен усвоить, что, поссорившись с властью, он не получит помощи ни от кого.
Слушания комитета сената США по «делу Солженицына».
«Washington Post» публикует продолжение спора — «Anti-semitism: it’s more than the broadcast». Даже признавая, что сама передача могла быть исторически точной, газета предлагает усиливать предварительный контроль, поскольку советские слушатели могут счесть её антисемитской.
Наталья Дмитриевна получает американское гражданство. Александр Исаевич на свою процедуру не приходит: он не готов присягнуть на военную защиту США и фактически отказывается принимать гражданство на предложенных условиях. Гражданство жены становится необходимой практической жертвой ради семьи, но не меняет его собственного статуса. Точная дата относится к получению гражданства Н. Д. Солженицыной; неявка Александра Исаевича описана как отдельное решение, без выдуманной даты его несостоявшейся церемонии.
После выхода биографии Скэммела Солженицын начинает мемуарную работу о тех годах своей жизни, которые не перекрываются «Телёнком»: детстве, юности, фронте, тюрьмах, лагерях, ссылке и возвращении. Это новый рабочий цикл, а не публикация готовой книги.
Солженицын пишет Ричарду Гренье, отказавшись выступать адвокатом собственных произведений перед выходом английского «Августа»: «Действительно, я считаю невозможным для писателя выступать в роли адвоката собственных произведений…» Он считает письмо пределом допустимого ответа и не принимает «Нью-Йорк таймс» в арбитры. Цитата принадлежит А. И. Солженицыну и взята из его письма Гренье от 17 июля 1985 года; это не пересказ журналистской позиции.
В «New York Times» выходит статья Ричарда Гренье «Solzhenitsyn and anti-semitism: a new debate». После опроса экспертов материал признаёт обвинения неоднозначными; общий баланс мнений оказывается скорее в пользу Солженицына, хотя газета сохраняет спорные формулировки о «нечувствительности» к еврейским страданиям.
«Detroit Jewish News» публикует материал П. Сломовица, напоминающий о выступлении Солженицына в защиту Рауля Валленберга и фактически ставящий под сомнение обвинение писателя в антисемитизме. Этот отклик завершает годовую цепь газетной кампании, начатую в январе.
Пишет из Вермонта Елене Чуковской — письмо дойдёт только 25 февраля 1987 года. В нём, между прочим: «Тут в Цюрих приезжал Луи, добивался дружбы. Прослезились мы, но отклонили».
В начале года в Вермонте Солженицын читает «Обрыв» Гончарова, делая пометы на полях. Из этого чтения вырастет очерк «„Обрыв“ Гончарова» — один из первых текстов будущей «Литературной коллекции».
Во время московского обыска у Вильгельмины Славуцкой сотрудники КГБ захватывают копии писем Солженицына Елене Чуковской от 30 ноября 1985 года. Сам автор узнаёт об этом лишь позднее; эпизод показывает, что переписка вокруг Фонда оставалась объектом оперативного преследования.
Дмитрий Аркадьевич Столыпин, внук премьера, сообщает ему, что в Париже создан Фонд русской памяти — собирать документы по отечественной истории, публиковать их и предоставлять исследователям.
Когда в английском суде приблизилось очередное заседание по делу Флегона—Ленчевского, Солженицыну пришлось срочно подготовить собственное письменное свидетельство. Он делает это в Америке для адвоката Э. Б. Вильямса, хотя сам не собирается превращать судебную тяжбу в главное дело своей жизни. Источник называет только весну 1986 года; точный день свидетельства не установлен.
Солженицын отказывается от приглашений выступить с докладом на торжествах к тысячелетию Крещения Руси: весной его зовёт Русская зарубежная церковь, прежде приглашала Парижская архиепископия. Он объясняет отказ собственной неготовностью и недостойностью, а не политическим бойкотом праздника.
Отвечает: «Многоуважаемый Дмитрий Аркадьевич! Благодарю Вас за сообщение о создании Вами в Париже Фонда русской памяти. Радуемся этому! — это увеличит наши возможности…»
Н. Д. Солженицына переносит тяжёлую операцию — день в день с чернобыльской катастрофой. Болеть она будет два года кряду.
Пишет очерк о своих встречах с Ахматовой — и больше к нему никогда не возвращается.
В Вермонте пишет текст «В доме Булгакова» — по памяти о встречах с Еленой Сергеевной Булгаковой в 1962–1969 годах и по беглым записям некоторых её рассказов.
До Вермонта доходит самиздатская запись встречи Горбачёва с тридцатью доверенными писателями. Солженицын читает её с волнением, впервые сочувствует Горбачёву и составляет конспект впечатлений: он видит искреннее стремление к переменам, но понимает, что реформы остаются в рамках ленинизма и пока не включают его самого. Сохраняется авторская неопределённость «к концу лета»: это время получения записи, а не дата самой кремлёвской встречи.
Переработка «Телёнка»; пишутся «Невидимки».
Из Советского Союза приходит известие, что от проекта поворота северных рек отказались или, по крайней мере, отложили его. В Пяти Ручьях Солженицын и Наталья Дмитриевна воспринимают это как редкую победу общественности и как первый повод надеяться на перемены.
«Советская Россия» печатает «Операцию „Фонд“» — резкий выпад против Русского общественного фонда. Главная «разоблачаемая» — восьмидесятилетняя москвичка В. Г. Славуцкая-Магидсон, у которой будто бы устроены тайники с антисоветской литературой; достаётся и покойным работницам Фонда Н. И. Столяровой и Л. Б. Тумановой.
Солженицын пишет Елене Чуковской из Вермонта, что копии его писем были захвачены на московском обыске КГБ. Он сообщает о смерти Екатерины Зворыкиной и осторожно замечает: «Как будто некоторая литературная оттепель? — в обгон и в отрыв от всего остального в стране». Письмо написано 30 сентября 1986 года; обыск и захват писем датируются в примечании только февралем или мартом.
В Западной Германии выходит полный «Октябрь Шестнадцатого». Солженицын читает немецкие рецензии, пишет издателю Пиперу о недостатках перевода и после долгого молчания соглашается на литературное интервью с главным редактором «Шпигеля» Рудольфом Аугштайном — только о книгах, не о политике.
Тревожный звонок: «Повторялась стенокардия. Обнаружились камни в жёлчном пузыре, как будто нужна операция. А самое удивительное: вдруг — множественный (как вообще почти не бывает, знаю) рак кожи. Опять мне — рак! да не много ли с одного человека? ну что за невылазная судьба!» Опытный доктор объяснил природу: тех, кто подвергался сильному рентгеновскому облучению, лет через двадцать пять — тридцать может настичь рак кожи, и именно на местах облучения. «У меня от ташкентского лечения — как раз 30 лет. Расплата. Но 30 лет дарованной жизни — сто́ят того! за это — заплатить не обидно». В Америке к тому времени была техника единократного вымораживания пятен: через три недели их как не было, метастазов они не дают. Но темп жизни надломился: «Утерялся тот безграничный разгон немереной силы, который владел мною все годы… можно и 20 лет прожить, а можно — и ни года. Надо спешить делать не то, что „хочу“, а — на что ещё время осталось». Тогда же в его вечерах впервые появился просвет: он разрешил себе просто читать русскую литературу — для удовольствия, не для «Колеса», — и записывать впечатления.
Солженицын перечитывает исторические драмы Островского и в том же месяце записывает первые впечатления. В декабре он продолжит чтение комедий; эти заметки позднее войдут в «Литературную коллекцию».
Юбилей «Красного Колеса»: 50 лет со дня замысла.
В конце года по-русски выходят два тома «Марта Семнадцатого» — тома 15 и 16 Собрания сочинений. Это публикация крупного завершённого узла «Красного Колеса», которую Солженицын и Наталья Дмитриевна решаются выпустить, не дожидаясь английского «Августа».
В дневнике «Красного Колеса» Солженицын записывает: «Россия меня не минует… меня не обойти, идя в будущее. Потому что я — камнем лежу на главной дороге». Запись сделана на фоне первых признаков перестройки и не означает ни обещания скорого возвращения, ни уже состоявшегося приглашения из Москвы. Точная дата относится к записи в дневнике, а не к событию возвращения или официальному контакту с советским руководством.
А. Д. Сахаров освобождён и возвращается в Москву из семилетней горьковской ссылки.
После отказа «Вестника РХД» дать ему место для ответа Синявский печатает «Чтение в сердцах» в «Синтаксисе».
Начало работы над очерками «Литературной коллекции».
Год начинается с осторожных культурных сигналов: создаётся комиссия по литературному наследию Бориса Пастернака, а самого поэта посмертно восстанавливают в Союзе писателей. Для Солженицына это не «возвращение» его книг, но знак, что прежняя стена впервые дала трещину.
В Советском Союзе прекращают глушить Би-би-си. Солженицын воспринимает это как первый ощутимый знак перемен, но не принимает его за уже наступившую свободу: освобождение слова пока остаётся частичным и обратимым.
В английском суде Солженицын проигрывает иск Флегона о клевете по поводу фразы из «Телёнка»: присяжные присуждают истцу 10 тысяч фунтов — наивысший в данном случае штраф. Поражение не меняет авторской оценки Флегона, но становится для него тяжёлым личным и финансовым ударом. Суд датирован только концом февраля 1987 года; точный день в авторском рассказе не установлен.
Освобождают весь политический лагпункт под Пермью — сразу 42 заключённых, осуждённых по 70-й статье. Среди них Лев Тимофеев и психиатр Анатолий Корягин; освобождение Корягина автор отдельно фиксирует в том же феврале. Солженицын видит в этом первый крупный сдвиг после десятилетий неподвижности.
Редактор «Нового мира» С. П. Залыгин объявляет о намерении печатать «Раковый корпус».
Александр Подрабинек пишет советскому правительству: при объявленной гласности замалчивать Солженицына больше невозможно; нужно отменить указ о лишении гражданства, разрешить ему вернуться и издавать его книги большими тиражами. Для Солженицына это становится ещё одним публичным свидетельством того, что его имя возвращается в российскую общественную речь. 5 марта — дата первоначального письма; открытым оно стало после публикации 10 апреля.
После газетной сенсации советский МИД, а затем Союз писателей официально заявляют, что ни одно произведение Солженицына не рассматривается к печати. Так «Раковый корпус» оказывается не принятой редакцией рукописью, а пробным шаром, который власти немедленно отозвали.
«Советская Россия» бьёт по Фонду ещё раз — статья «Доноры мошенников»: к прежним распорядителям Гинзбургу и Любарскому прибавлены Подрабинек, супруги Таненгольц и та же Славуцкая-Магидсон, а деньги Фонда объявлены платой за тенденциозные сведения, отправляемые на Запад.
Сергея Ходоровича наконец освобождают, но с обязательством выехать за границу. Для Солженицына и Натальи Дмитриевны это облегчение после нескольких недель тревоги: распорядитель созданного ими Фонда жив, однако свобода оказывается оплачена изгнанием.
По неглушимому Би-би-си начинают читать отрывки из двух томов «Марта Семнадцатого». До Солженицына доходят вести, что передачи слушают в Советском Союзе; «Немецкая волна» и «Голос Америки» готовятся продолжить чтение. Книга впервые получает прямой эфирный путь к отечественному слушателю.
Написаны 9-я и 10-я главы «Очерков изгнания».
хроника Сараскиной разводит главы 9–10 (весна) и 11–13 (июнь—июль); комментарий к «Зёрнышку» говорит обо всех: «Главы 9–13, написанные летом 1987-го»
«Советская культура» впервые за долгие годы приводит фамилию Солженицына — но вырезает из старого интервью Би-би-си контекст и оставляет только удобную цитату о «деревенщиках». Автор замечает, что его имя уже начинают использовать внутри страны, хотя полноценного разговора с ним власть всё ещё избегает. Источник называет только апрель; день публикации в корпусе не установлен.
Открытое письмо Подрабинека правительству СССР выходит в «Русской мысли». В нём требуют вернуть Солженицыну гражданство, разрешить возвращение и издание книг; тем самым частное мартовское письмо превращается в публичный документ перестройки.
Л. К. Чуковская отвечает на письмо, шедшее к ней год с лишним: «Ваше письмо от 30 декабря 1985 года я получила 25 февраля 1987. Получила в самый разгар болезни: аритмия, воспаление лёгких, слепота. Теперь у меня „послеоперационный период“: один глаз спасли, другой и спасать не будут. И на том спасибо».
«Правда» печатает статью А. Калинина «Ответ учителю словесности» о Шолохове и неожиданно упоминает Солженицына как автора предисловия к книге Д*. Тон ещё далёк от реабилитации, но вместо привычных обвинений в газете появляется почти обезоруживающее слово — «чудак».
В Вермонте Солженицын пишет 11–13-ю главы «Очерков изгнания» — летний цикл, который завершит третью часть «Зёрнышка» (1982–1987). В финале этого рабочего периода он формулирует собственную задачу: «не разделяться, не разделять, а — слить всех, кого доступно, послужить для России объединяющим обручем». Цитата принадлежит Солженицыну; точная дата в источнике обозначена только как июнь–июль.
В ЦДЛ Егор Яковлев публично произносит имя Солженицына — один из ранних признаков снятия негласного запрета.
Радиоинтервью о «Марте Семнадцатого» для Би-би-си.
В Кавендише записывают первую половину радиосерии по «Марту Семнадцатому» для «Голоса Америки». Солженицын сам собирает сжатый, цельный текст из четырёх томов, проверяет его на время и готовит к прямому чтению — это уже не случайная цитата, а новая работа над книгой для русского слушателя. Источник датирует запись октябрём; вторая половина будет записана в апреле 1988 года.
Интервью Рудольфу Аугштайну для журнала «Шпигель» (Кавендиш); журнал напечатает его 26 октября.
На родину начинают идти передачи Солженицына по «Голосу Америки» — подготовленные им чтения из «Марта Семнадцатого». Он слушает каждую и радуется, что наконец может обращаться к советскому слушателю своим голосом, без прежней глушилки. Сохранён месячный интервал: мемуар говорит «с ноября 1987», без числа первой передачи.
В «Дневнике Р-17» решает завершить полноформатное повествование «Красного Колеса» Четвёртым Узлом — «Апрелем Семнадцатого»: оставшиеся шестнадцать узлов уже невозможно написать с прежней подробностью.
К весне заканчивается сорокалетняя работа Солженицына над словарём. В Нью-Йорке Елена Дорман начинает набор, а автор получает гранки на корректуру; одновременно он подписывается на «Новый мир» и следит за первыми признаками возвращения печатного слова.
Никита Струве несколько дней гостит в Пяти Ручьях. Солженицын, Наталья Дмитриевна и Струве обсуждают планы «ИМКА-Пресс», сроки последних томов Собрания сочинений и новые издательские проекты. Разговор о печати в СССР пока остаётся частью большой, ещё неустойчивой издательской работы. В источнике стоит «конец мая»; день приезда не назван.
Из «Нового мира» через Никиту Струве до Пяти Ручьёв доходит косвенный телефонный запрос от имени Сергея Залыгина: согласится ли Солженицын на публикацию «Ракового корпуса», а затем «В круге первом», и можно ли уже объявить об этом публично. Это первое за многие годы реальное предложение, а не газетный слух.
В Париже Сергей Залыгин публично подтверждает намерение «Нового мира» добиваться публикации «Ракового корпуса», а затем «В круге первом». Солженицын ещё не принимает это за разрешение: он опасается, что перестройка может ограничиться показным жестом и обойти «Архипелаг».
Залыгин заявляет агентству Ассошиэйтед Пресс, что «Новый мир» собирается публиковать «Раковый корпус».
«The Guardian» публикует сообщение о возможном возвращении Солженицына в Москву. Это газетный слух, а не подтверждённое приглашение: позднейшие документы фиксируют, что писатель и его жена такого письма от Горбачёва не получали. Карточка фиксирует появление слуха, а не возвращение Солженицына и не факт приглашения.
Н. Д. Солженицына опровергает разлетевшийся по литературной Москве слух, будто Горбачёв каким-то письмом пригласил Солженицына вернуться в Советский Союз.
Залыгин отправляет из Москвы телеграмму: «Намереваемся публиковать Раковый Корпус Круг…» Пять дней она блуждает неизвестно где и приходит в Вермонт из Бостона в простом конверте только первого августа — власти не желали дать редактору «Нового мира» связаться с ними напрямую.
В Вермонте получена телеграмма Залыгина, отправленная 27 июля.
Отвечает Залыгину на телеграмму от 27 июля: «Раковый корпус» и «В круге первом» отдал бы «Новому миру» с радостью — предлагал их журналу двадцать лет назад, — но обвинение в измене родине было предъявлено за «Архипелаг».
В «Литературной газете» выходит интервью, где на вопрос о намерении «Нового мира» печатать «Раковый корпус» Сергей Залыгин отвечает: «Не исключено. Совсем не исключено». Это публичная формула редактора, а не состоявшееся решение о публикации.
В «Московских новостях» сначала на английском, затем по-русски выходит статья Л. Воскресенского «Здравствуйте, Иван Денисович!». О повести, которую четырнадцать лет назад изымали из библиотек и сжигали, говорят как о крупнейшем событии отечественной литературы. Имя Солженицына снова появляется в советской газете — ещё до публикации его собственных книг. 3 августа — английская версия, 7 августа — русская; это даты выхода статьи, не дата написания.
В «Книжном обозрении» статья Е. Ц. Чуковской «Вернуть Солженицыну гражданство СССР». Написана она была летом как справка для Залыгина, начинавшего хлопоты об издании «Ракового корпуса», и из «Нового мира» передана в еженедельник. Отклик огромный: газета получает сотни писем и печатает десятки читательских отзывов.
«Книжное обозрение» печатает большое интервью с Анатолием Жигулиным, где обильно цитируются никому дотоле не известные письма Солженицына поэту.
«Комсомольская правда» печатает его ответ И. С. Силаеву (назавтра — «Советская Россия»): «Болями нашей страны я и живу всегда. И как раз сейчас окончил статью: мои посильные (и сколько мне доступно извне) соображения о нынешнем…»
Залыгин отвечает Солженицыну экспресс-письмом: «А лучше бы всё-таки “Раковый корпус”! Ну, хорошо, — будем пробовать». К этому времени редактор уже решается вынести на обсуждение редколлегии вопрос об «Архипелаге». Дата относится к ответу Залыгина; это не дата согласия Солженицына на публикацию «Ракового корпуса».
«Книжное обозрение» печатает беседу с Ираидой Сиротинской, предоставившей часть переписки Солженицына и Шаламова.
Солженицын отвечает на извещение об избрании в общественный совет «Мемориала» и отказывается от членства. Он благодарит избравших, но объясняет: памяти погибших уже посвящён «Архипелаг ГУЛАГ», а находясь за пределами страны, он не может реально участвовать в её общественной жизни. Дата относится к полученному извещению; ответ Солженицына датирован в источнике без отдельного числа.
По телефону через Дмитрия Борисова Солженицын узнаёт: редколлегия «Нового мира» единогласно решила печатать. В последнем номере 1988 года предполагались «Нобелевская лекция» и анонс, а с первого номера 1989 года — около трети «Архипелага ГУЛАГ» в отборе, согласованном с автором. Это решение редакции, а не окончательное разрешение властей. Сохранено различие между решением редколлегии и последующим запретом; публикация в 1988 году фактически не состоялась.
Солженицын отправляет Залыгину авиапочтой три ценные посылки с восемнадцатью томами своего Собрания сочинений — с более поздними авторскими исправлениями и указаниями по набору. Он тем самым готовит редакцию к работе с будущей публикацией, не передавая ей права менять порядок глав.
По указанию Горбачёва с обложки «Нового мира» снимают анонс Солженицына; 24 октября С. П. Залыгин обращается к Горбачёву с протестом и объяснением редакционной позиции.
Солженицын соглашается на журнальную подборку глав из «Архипелага ГУЛАГ» и предоставляет Залыгину право окончательного отбора в оговорённом объёме.
На конференции всесоюзного «Мемориала» в Доме кино предлагают голосовать за отмену обвинения Солженицына в измене Родине, возвращение гражданства и скорейшее издание «Архипелага». Попытка представить старую клевету о сотрудничестве писателя с МГБ вызывает резкий отпор зала; резолюцию принимают единогласно.
Совет «Мемориала» обращается к Горбачёву: задержка публикации глав «Архипелага» в «Новом мире» вызывает крайнюю тревогу, а право прочесть книгу, посвящённую судьбе народа, должно наконец принадлежать самим советским читателям.
Двадцать семь писателей обращаются в секретариат Союза писателей СССР с требованием восстановить Солженицына в Союзе и просить Президиум Верховного Совета отменить указ о лишении гражданства. Публикация его книг становится уже не частной просьбой редактора, а коллективным общественным вопросом.
Л. К. Чуковская отмечает в дневнике: «Сговорились с ней и с А. Н. Стрижковым о вечере А. И.» — речь о вечере к приближающемуся семидесятилетию.
Анонс «Нового мира» о согласии Солженицына на публикацию его произведений проходит в сигнальном номере, но затем редакцию и типографию заставляют убрать строки. 11 октября номер подписывают в печать; 13-го утром машины останавливают, и основной тираж выходит без анонса. Несколько экземпляров с сохранённой строкой расходятся по Москве. Это история с анонсом, а не отмена письма Солженицына и не доказательство, что его книги уже печатались в СССР.
Письмо учёных и творческой интеллигенции Горбачёву: «Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич! Мы крайне встревожены известиями о том, что приостановлена…» — о запрете публикаций.
В киевском «Рабочем слове» напечатано «Жить не по лжи!».
Группа из шестнадцати писателей и академиков сообщает Горбачёву, что остановленная публикация Солженицына всё равно неизбежно дойдёт до отечественного читателя и должна стать свидетельством необратимости преобразований. Вслед за этим направляется ещё одно обращение учёных, художников и писателей с предупреждением о подрыве доверия к перестройке.
Залыгин пишет Горбачёву, объясняя, почему «Новый мир» намеревался печатать произведения Солженицына и почему редактор настаивает на «Архипелаге». В тот же день в Доме медицинских работников собирают 291 подпись под требованием отменить указ о лишении гражданства. Давление идёт одновременно из редакции и снизу, от читателей.
Сергей Залыгин направляет Горбачёву решительное письмо о срыве публикации. Редактор настаивает, что вопрос о Солженицыне уже нельзя прятать от общества: имя писателя обсуждают читатели, рабочие-полиграфисты, творческие союзы и международная печать.
В ЦК на совещании редакторов газет который раз втолковано: «Запрещается вообще что-либо из Солженицына. Он враждебен нам. И вообще такие фигуры не нужны нам в нашем обиходе».
В Риге на Идеологическом совещании новый идеолог ЦК Вадим Медведев немало говорит о неприемлемости Солженицына «для нас».
В Доме культуры Московского электролампового завода проходит «Неделя Совести» со «Стеной памяти»: картой лагерей, фотографиями репрессированных, портретами Шаламова и Солженицына, а также текстом «Жить не по лжи!». За первые дни посетители оставляют более тысячи записей за публикацию книг и возвращение писателя.
Л. К. Чуковская записывает о подготовке юбилейных вечеров: «Всё всюду остановлено. Тлеет резкая ерундистика по поводу вечеров. 9-го в „Доме кино“, 10 — у архитекторов».
На пресс-конференции Вадим Медведев заявляет: «Печатание Солженицына подрывало бы основы, на которых покоится жизнь нашего общества. Его атаки на Ленина недопустимы».
После срыва публикации Солженицын пишет Залыгину: «Приношу Вам мою сердечную благодарность за ту настойчивость и ту отвагу, с которой Вы пытались дать путь в печать исторической правде о наших страданиях». Он называет поражение временным и говорит, что история русской литературы этого усилия не забудет. Короткая цитата взята из письма Солженицына; она не является формулировкой Залыгина или партийного документа.
Солженицын звонит Андрею Сахарову из Вермонта. В разговоре Сахаров упрекает автора за изображение Елены Боннэр в «Телёнке», затем поздравляет его с семидесятилетием; через год Сахаров умрёт, и этот разговор окажется последним между ними. Событие передано по воспоминанию Солженицына; формулировка «последний разговор» ретроспективна.
Союз кинематографистов, несмотря на неоднократные рекомендации сверху, проводит в Центральном доме кинематографистов вечер к его семидесятилетию; выступают Лакшин, Кондратьев, Яковлев, Виноградов, Можаев, Афанасьев. Вечер в Доме архитекторов на ту же тему руководством Союза отменён.
Записка Идеологического отдела ЦК КПСС: «Отделом проведена работа по предотвращению широкой кампании в связи с 70-летием Солженицына, инспирированной рядом деятелей культуры».
Вечер в Доме архитекторов, сначала отменённый руководством, всё же проходит с опозданием — 25 декабря. Около пятисот участников требуют вернуть Солженицыну гражданство и опубликовать его произведения; позднее автор посмотрит любительскую запись вечера и напишет Чуковской, что глубоко тронут увиденным. Важно исправление: вечер был сначала отменён, но фактически состоялся 25 декабря 1988 года.
Запиской Идеологического отдела ЦК КПСС снят действовавший с февраля 1974 года запрет на произведения Солженицына; это административная предпосылка их возвращения в советскую печать.
В Москве и Ленинграде начато печатание публицистики.
В январском номере ленинградской «Невы» В. Конецкий печатает текст «Письма IV съезду писателей» Солженицына 1967 года как фрагмент своих мемуаров. Это одно из первых возвращений авторского слова в советскую периодику перед летней публикацией «Архипелага».
В дневнике помощника Горбачёва Анатолия Черняева появляется запись о разговоре с генсеком: Горбачёв говорит, что прочёл «Ленина в Цюрихе» Солженицына и называет книгу «сильнейшей штукой» — злой, но талантливой. Это не высказывание самого Солженицына, а зафиксированная реакция читателя на его роман. Дата и реплика переданы по дневнику Черняева; авторство оценки принадлежит Горбачёву.
Черняев записывает собственную реакцию после чтения «Ленина в Цюрихе»: он считает автора достаточно объективным, узнаёт в романе Ленина и замечает, как последующий опыт обесценил многие большевистские ценности. В дневнике виден сдвиг официального читателя, ещё недавно относившегося к имени Солженицына как к запретному.
Февральский номер журнала «Век XX и мир» печатает «Жить не по лжи!». Воззвание, написанное ещё в 1974 году, выходит в советской периодике уже в новой политической обстановке и становится частью возвращения Солженицына в публичное пространство. Указан месяц выхода номера, а не день печати; текст написан Солженицыным ранее.
Дмитрий Борисов становится литературным представителем Солженицына в СССР. В переписке стороны сначала обсуждают, кто и на каких условиях будет распоряжаться публикациями, а затем оформляют доверенность — необходимую для работы с журналами и издательствами после возможного возвращения книг автора. Сараскина называет февраль месяцем, когда Борисов стал представителем; официальное оформление доверенности относится к марту.
В Москве проходит вечер, посвящённый возвращению Солженицына в отечественную культуру.
Фиксирует решение подготовить «Конспект ненаписанных Узлов» — сводку неосуществлённого продолжения «Красного Колеса». Работа требует заново перечитать накопленные материалы, но позволяет завершить архитектуру эпопеи.
Пишет Л. К. Чуковской: «Дошла до нас любительская киносъёмка вечера в доме архитектора — и я глубоко тронут был Вашим видом, голосом и самим сказанным». Участники вечеров — около пятисот человек — составили обращение в Президиум Верховного Совета с требованием «вернуть А. И. Солженицыну незаконно отнятые у него права быть гражданином СССР и видеть свои произведения опубликованными на родине».
Солженицын отправляет Борисову доверенность, скреплённую властями Вермонта, на разрешение и запрет публикаций; позднее посылает более официальную доверенность, заверенную Госдепартаментом США. Он благодарит Борисова за готовность взять на себя «огромный, хлопотный труд» и доверяет его литературному и общественному вкусу.
С Ленфильма звонят с предложением поставить «Раковый корпус». Солженицын отказывает режиссёру: «Не черёд, не черёд». Для него первым условием возвращения остаётся публикация «Архипелага», а не отдельная экранизация другой повести. Солженицын датирует звонок мартом; имя режиссёра в этом фрагменте не названо.
Аппарат ЦК и редакция обсуждают возвращение произведений Солженицына читателю; 30 июня проходит ключевое совещание, после которого публикация заметно продвигается.
В начале мая Солженицын заканчивает «Апрель Семнадцатого» — последний Узел «Красного Колеса». Он подводит итог двадцатилетней работе над циклом, начатой в 1969 году, но сразу принимается за конспективное изложение оставшихся Узлов и подготовку дневниковых материалов. Источник сообщает начало мая, без отдельного дня; «Апрель Семнадцатого» назван последним завершённым Узлом.
На первомайской демонстрации на Дворцовой площади в Ленинграде проходит группа общества «Мемориал» с лозунгом: «Архипелаг ГУЛАГ — в печать!». Требование массового издания звучит уже не только в письмах и на литературных вечерах, но и в открытом городском шествии.
Никита Струве пишет в Вермонт: «Дорогие Вермонтцы, пишу Вам, чтобы отвести душу от напора России. Следовало бы, собственно, вести дневник встреч, даже в самых кратких записях…» Солженицын отвечает, что вести такой дневник ему бы очень хорошо — и не откладывать.
Интервью Дэвиду Эйкману.
«Огонёк» без разрешения Солженицына и его литературного представителя печатает «Матрёнин двор» — в № 23–24, суммарным тиражом около трёх миллионов экземпляров. Рассказ сопровождает язвительное предисловие Бена Сарнова: публикация объявляется началом «дороги к критике» автора. Это не согласованное возвращение Солженицына в печать, а самовольная публикация.
Огрызко: «в конце мая 1989 года»; «Зёрнышко» — № 23–24 в начале июня
Утром звонком из ЦК Залыгина срочно вызывают к секретарю по идеологии Вадиму Медведеву. Ясно было, что вызов не к добру.
Вопрос о публикации «Архипелага» выносят на Политбюро. Решение по существу не принимают: Политбюро заявляет, что публикация не входит в его компетенцию, и поручает экстренно рассмотреть вопрос секретариату Союза писателей. По воспоминаниям В. Медведева, он «кратко изложил суть дела»; «никакого постановления не принималось, просто устная информация была принята к сведению».
Секретариат Правления Союза писателей СССР принимает решение, переломившее судьбу публикации. Он одобряет планы «Нового мира» и издательства «Советский писатель» печатать произведения Солженицына, отменяет решение об исключении писателя из Союза писателей от 5 ноября 1969 года и поручает депутатам поставить перед Верховным Советом вопрос об отмене указа 12 февраля 1974 года о лишении гражданства и высылке. В решении говорится о публикации текущих и будущих произведений; оно не означает немедленного восстановления гражданства — это только поручение поставить вопрос.
Анджей Вайда присылает Солженицыну письмо с готовностью поставить сценарий «Знают истину танки». Режиссёр считает, что время для фильма в Польше, с русскими актёрами и на русском языке, подошло, но проект остаётся замыслом и в дальнейшем не осуществляется.
В «Новом мире» напечатана «Нобелевская лекция».
В «Новом мире» начато печатание «Архипелага ГУЛАГ».
После «Нового мира» главы «Архипелага» начинают расходиться по другим советским журналам — «Даугаве», «Волге», «Литературному Киргизстану»; книгу готовят и в издательстве «Советский писатель». Возвращение текста становится общесоюзным издательским процессом, а не единичной журнальной акцией. Источник называет сезон и направление публикаций, но не даёт дат каждого номера.
Пишет Залыгину: «Дорогой Сергей Павлович! Ваше письмо от 17.7 получил 8.8. Я сердечно благодарю Вас за все Ваши шаги, решения, твёрдость. Теперь остаётся с надеждой ждать результатов».
Дмитрий Борисов приезжает в Вермонт в командировку «Нового мира» и живёт у Солженицыных около трёх недель. Они обсуждают дальнейшие публикации, издательские запросы и работу литературного представителя; в Москве Борисова ждут уже не только редакционные дела, но и шквал читательских писем.
«Литературная газета» печатает «Хлебную петлю» — отрывок из третьей главы Узла III «Март Семнадцатого». Публикация следует за июльской лекцией и августовским «Архипелагом», расширяя возвращение «Красного Колеса» в советскую печать.
Пишет из Вермонта Л. К. Чуковской: «Спасибо за присланные Ваши книги. Очень рад, что Вы дождались всех этих изданий. По надписям — некрупным и синим цветом — вижу, что глаза Ваши не узнава…»
Помощник генсека А. С. Черняев записывает впечатление от чтения «Архипелага» в «Новом мире» № 9: книга кажется ему тенденциозной и неисторичной, но он признаёт силу языка Солженицына и видит в тексте «удар оружием нравственности». Запись принадлежит Черняеву, а не автору книги. Это косвенный документ о рецепции публикации, не высказывание Солженицына и не редакционная оценка «Нового мира».
Пишет Виктору Астафьеву: «Вы обнаружите, когда скоро (надеюсь) напечатается мой „Словарь языкового расширения“, немало слов, подсмотренных и заимствованных у Вас — разумеется, и со ссылкой на Вас».
Завершение «Дневника Р-17».
В архивной рукописи, посвящённой чтению стихов Анны Ахматовой, Солженицын оставляет помету «нач. 1990». Набросок остаётся незавершённым; редакторы «Тетрадей» публикуют его позднее, не выдавая за законченный очерк. «Нач. 1990» — авторская помета; дня и месяца в рукописи нет.
Митя Тюрин гостит в Москве.
В начале февраля Солженицын записывает, что взвешивает свой долг перед Россией и решает не бросать основные работы: «Моё место — заканчивать мои работы». Из этого размышления вырастает замысел прямого обращения к соотечественникам — будущей статьи «Как нам обустроить Россию?». Это авторская ретроспективная запись о начале работы, а не дата готового текста.
Весной и летом Солженицын пишет «Как нам обустроить Россию?». Несколько летних месяцев на своём вермонтском острове он занят этой работой; к осени текст выходит одновременно в двух центральных газетах. Источники дают сезонный интервал; дня окончания рукописи нет.
«Литературная газета» печатает обращение Фёдора Бурлацкого к Михаилу Горбачёву с требованием вернуть Солженицыну советское гражданство. Публикация становится частью кампании, предшествовавшей августовскому указу. Зафиксирована дата публикации требования, а не дата решения о восстановлении гражданства.
Приводится в исполнение постановление об уничтожении оперативного дела «Паук»: сто пять томов сжигают, «„Паука“ с оперативного учёта КГБ СССР снять». Вместе с делом исчезает возможность узнать во всех подробностях историю слежки за ним в шестидесятые и семидесятые.
Отвечает своему представителю Борисову: «Предложение передать все мои книги Вашему издательскому центру — начисто не подходит мне: это значит — всё остановить и задержать. Нет — именно всем желающим издательствам…»
Указ Президента СССР № 568 «Об отмене указов Президиума Верховного Совета СССР о лишении гражданства СССР некоторых лиц, проживающих вне пределов СССР» — неясный, безымянный — возвращает гражданство двадцати трём лицам, «включая Солженицына и Бродского»; что в списке есть и Н. Д. Солженицына, узналось позже.
Огрызко: «Наконец 16 августа 1990 года появился Указ Горбачёва»; роспись (т. 1) и «Тетради» (вып. 8): «№ 568 от 15 августа 1990 года»; сообщение «Известий» — 16–17 августа (отдельная запись)
Газета «Известия» сообщает о восстановлении советского гражданства эмигрантам: московский вечерний выпуск выходит 16 августа, публикация продолжается 17-го. Это дата публичного сообщения о решении, а не дата президентского указа. Разведены юридическая дата указа (15 августа) и даты газетного сообщения (16–17 августа).
Премьер РСФСР Иван Силаев приглашает Солженицына приехать в Россию его личным гостем. Письмо публикуется в «Советской России» 18 августа, на следующий день — в «Комсомольской правде»; американская печать сообщает о нём 19 августа. Даты относятся к последовательным публикациям одного приглашения, а не к двум разным письмам.
«Ответ главе Российского правительства». Председатель Совета министров РСФСР И. С. Силаев открытым письмом позвал его приехать личным гостем, со свободной программой поездки по стране. Ответ, переданный через ТАСС сразу в несколько центральных газет и напечатанный в «Комсомольской правде», приглашение отклоняет: «Для меня немыслимо быть гостем или туристом на родной земле — приехал и уехал. Когда я вернусь на родину, то чтобы жить и умереть там. В свой возврат я верил в самые безнадёжные годы». Тут же три требования: очистить от клеветы Русский общественный фонд, снять судимости с его сотрудников и Фонд легализовать. Из этого же ответа «Комсомолка» вычитала, что писатель только что закончил работу о нынешнем состоянии страны, — и вызвалась печатать её массовым тиражом.
Екатерина Фердинандовна Светлова, мать Н. Д. Солженицыной, впервые за годы изгнания летит в Москву; с нею он посылает письмо Чуковским и статью «Как нам обустроить Россию?».
Снова пишет Борисову: «Для меня никак не возможно принять и идею монопольного Центра, как Вы её выдвинули… Провинция для меня — важней всего».
В Москве проходит выставка прежде запрещённого эмигрантского издательства «ИМКА-Пресс»: выставлена самая полная коллекция выпущенных им за семьдесят лет книг — около пятисот.
Манифест «Как нам обустроить Россию?» — в «Комсомольской правде» и «Литгазете» тиражом ок. 27 млн.
Огрызко: «20 сентября 1990 года, сразу два… издания — „Комсомольская правда“ и „Литгазета“»; хроника Сараскиной, «Тетради» (вып. 7), «Между двумя юбилеями»: 18 сентября; повествование Сараскиной: «вышла сразу в „Комсомолке“ и в „Литературке“ с разницей в один день»
Решением президиума Рязанского городского Совета народных депутатов ему присвоено звание «Почётный гражданин города Рязани».
После публикации «Как нам обустроить Россию?» Горбачёв публично выступает против её выводов, прежде всего против предупреждения о распаде СССР; в пересказе Солженицына он объявляет автора «весь в прошлом» и приписывает ему монархизм. Дата 26 сентября — дата газетного сообщения о выступлении. Источник фиксирует день публикации сообщения в New York Times; отдельная стенограмма выступления с самостоятельной датой в проверенном корпусе не обнаружена.
В издательстве «Наука» вышел «Словарь языкового расширения».
В «Военно-историческом журнале» печатаются надиктованные чекистами ложные воспоминания о Солженицыне бывшего власовского журналиста Леонида Самутина. Вдова Самутина публично разоблачает фальшивку; позднее начинается судебный спор с журналом.
Впервые на родине напечатан «Раковый корпус».
Статья «Как нам обустроить Россию?» продолжает расходиться по стране: по библиографическому обзору «Тетрадей», только за октябрь она появляется более чем в тридцати периодических изданиях. Речь идёт о перепечатках и распространении уже опубликованного текста, а не о новой редакции.
А. С. Черняев записывает в дневнике: «Дочитал „Март 1917-го“ Солженицына. Гениальное сочинение — всё предсказал. Думаю, у будущих поколений представление о нашей Великой революции будет формироваться по „Красному Колесу“».
Затребовав у Борисова финансовый отчёт и не удовлетворившись бумагами, пишет: «В Вашем денежном отчёте исходные данные Ваши неверны».
Обращение «Депутатам Рязанского горсовета».
«Отказ от премии за „Архипелаг ГУЛАГ“» — отклоняет Государственную премию РСФСР.
Отказ быстро появляется в печати: «Известия» датируют публикацию 12 декабря, а сообщение ТАСС в «Правде» выходит 13 декабря. Эти газетные даты относятся к оглашению уже принятого 11 декабря решения, а не к новой дате отказа Солженицына. Разведены дата авторского письма (11 декабря) и даты последующих газетных сообщений (12–13 декабря).
роспись (т. 1, № 694) даёт «Известия. 1990. 13 дек.», а не 12-е; там же «Советская Россия» и «Новое русское слово» — 13 декабря, «Российская газета» — 14 декабря; сообщение ТАСС в «Правде» в росписи не найдено
В «Новом мире» печатается «Бодался телёнок с дубом», включая раздел «Невидимки». Редакторская помета уточняет номера выпусков — 6–8 и 11–12 за 1991 год; это журнальная публикация мемуарного текста, а не дата его написания. Указаны номера журналов, потому что в источнике нет дня выхода каждого выпуска.
Из новосозданного МИДа РСФСР в Вермонт приходит запрос: готов ли Солженицын принять Бориса Ельцина перед его первой поездкой в США. В начале июня приезд как будто подтверждается, но 15 июня из Москвы сообщают о сопротивлении этой встрече; после Вашингтона Ельцин так и не добирается до Кавендиша.
Премьера «Оленя и шалашовки» во МХАТе им. А. П. Чехова — постановка Олега Ефремова. Пьеса, написанная в 1954 в Экибастузе под авторским названием «Республика труда», попала к Ефремову ещё в «Современнике» в начале 1960-х, но поставить её тогда не дали. В спектакле занято молодое поколение труппы; шёл он недолго.
Пишет Елене Чуковской об инкомовском издании «Архипелага»: «Нахожу Ваше письмо очень своевременным и правильным — и поддерживаю Ваше желание напечатать его в „Литературной газете“ или какой другой».
В те же недели Солженицын принимает почётную степень Дартмутского колледжа. Во время этой поездки ему делают операцию из-за желчных камней; воспоминание подчёркивает, что положение было серьёзным, но поездка продолжилась. В источнике указан только месяц и ретроспективное «в те недели»; день операции не устанавливается.
Л. К. Чуковская после операции на глазах: «Обретя зрение, спешу поздравить Вас — и всех, всех, всех! — с возвратом Ваших книг на родину. Как бы там ни было, а это совершилось и, я убеждена, перевернёт судьбу многих».
Отвечая на приписку Лидии Чуковской, Солженицын благодарит её и желает «устойчивого возврата зрения». Он пишет: «Жизнь — и дар нам, и долг наш, и мы должны неунывно и энергично выполнить его до конца». Цитата принадлежит Солженицыну; письмо датировано Вермонтом 24 июля.
Н. Д. Солженицына пишет Борисову: «Как могло случиться, что „Благовест“ только что выпустил „Пьесы“, 8-й том? Ведь мы же твёрдо сказали, что никаких новых проектов и новых договоров без…»
В Кавендише Солженицын с семьёй следит за событиями ГКЧП. 19 августа начинается переворот; 21 августа он наблюдает снятие памятника Дзержинскому и ждёт, что толпа двинется на Лубянку. Это позднее авторское воспоминание о днях, когда советская система рушилась на глазах. Интервал передаёт два авторски названных дня; точные часы и отдельные эпизоды, которых в источнике нет, не добавлены.
Письмо Б. Н. Ельцину, переданное «надёжной оказией» после августовского путча: о праве России пересмотреть «ленинские фальшивые границы» с Украиной и Казахстаном и предостережение против плана МВФ и Всемирного банка («план Явлинского») — «Россия неизбежно впадёт и в политическую несамостоятельность».
Приписка в письме Елене Чуковской: «Мои самые тёплые чувства передайте Лидии Корнеевне. Я поздравляю её, что мы дожили до падения коммунизма. Ведь за мрачные эти 70 лет можно было и потерять надежду».
Генеральный прокурор СССР прекращает дело об «измене родине» (ст. 64), возбуждённое в 1974-м, за отсутствием состава преступления; в тот же день — «Заявление для прессы».
ТАСС сообщает о прекращении дела Солженицына; сообщение публикует «Советская Россия». В ретроспективе писателя это объявление отделено от прокурорского постановления 17 сентября: «Вот теперь, впервые, — действительно можно возвращаться». 19 сентября — дата публичного газетного сообщения, а не дата постановления прокуратуры.
Ответ Ельцина (по помете — готовился «группой экспертов»): «Поздравляю с тем, что с Вас сняты, наконец, несправедливые обвинения».
«Обращение к референдуму на Украине»: просит провести декабрьский референдум по совести — с отдельным подсчётом голосов по областям, имеющим разное историческое происхождение и состав населения. Напечатано в «Труде» 8 октября.
Газета «Труд» печатает обращение Солженицына к украинскому референдуму. Дата номера относится к публикации уже написанного 7 октября текста, поэтому в хронологии она отделена от даты авторского обращения. Разведены дата написания (7 октября) и дата газетной публикации (8 октября).
Л. К. Чуковская отвечает: «Спасибо за привет и поздравления. Да, я не думала, что доживу. Но знаете — вот дожила, а душой моей владеет страх. Страх за молодых и не совсем молодых».
В № 4 газеты «Совершенно секретно» публикуются показания бывшего подполковника КГБ Бориса Иванова о предполагаемом покушении на Солженицына в Новочеркасске в 1971 году. Это версия, переданная газетой со слов Иванова, а не установленный факт: Сараскина подчёркивает, что собственноручную записку Иванова Солженицын получил лишь в 1994 году. Датирован год публикации версии; карточка не превращает газетное свидетельство об «отравлении» в доказанное событие.
В Вермонте снимается большой документальный материал с писателем. В том же году через Михаила Горбачёва и Сергея Залыгина Солженицыну возвращают подлинник «Резолюции № 1» 1943/44 года — документ, который когда-то стал одним из оснований его обвинения.
Из расследования Д. Лиханова в «Совершенно секретно» узнаёт, что новочеркасская болезнь была покушением: по показаниям отставного подполковника КГБ Б. А. Иванова, в гастрономе к нему вплотную подошёл агент «Незнакомец», после чего сопровождавший операцию сказал: теперь он долго не протянет. Отвечает Лиханову письмом 24 февраля.
Она же: «Пишу „просто так“, чтобы поблагодарить за добрые Ваши, дружеские слова. Я как раз перечитываю „Раковый корпус“. Я его хорошо помню и открыла наугад, посередине».
Солженицын отвечает Лидии Чуковской из Вермонта. Он благодарит её за весточку и за то, что она при тяжёлом состоянии глаз продолжает перечитывать «Раковый корпус», желает ей сил и скорейшего восстановления. Это собственное письмо Солженицына; его не следует смешивать с цитатами из письма Чуковской от 6 февраля.
Письмо новому послу России в США В. П. Лукину — второе. Поддерживает его за то, что тот поставил в Верховном Совете вопрос о судьбе Крыма: «Огромная область была вне всяких законов „подарена“ капризом подгулявшего сатрапа — и это в середине XX века!» Но вопрос шире: все границы СССР нарезаны советскими вождями произвольно, без соотнесения с этническим составом и историей, — так Донецкую область оторвали от Дона, чтобы ослабить Дон за борьбу против большевизма, так наказали уральское и сибирское казачество. И приписка: «Это моё письмо к Вам не является закрытым». Напечатано в «Литературной газете» 1 апреля 1992 года.
В Вермонте гостит Б. А. Можаев: обсуждают маршрут возвращения.
Литературное представительство Солженицына готовит справку о его договорах и издательских расчётах: разбирает 21 договор, опубликованные и прекращённые издания, нарушения условий и невыплаченные суммы. Это рабочий документ представительства, а не новый договор самого писателя. Дата относится к составлению справки; перечисленные в ней претензии переданы как содержание документа, без превращения их в судебно установленный итог.
В Страстную субботу в Кавендиш приезжает Лукин с адъютантом — накануне Наталья Дмитриевна привезла их с аэродрома в дождь, назавтра в такой же дождь отвезла. Оценка в её дневнике, с которой муж сошёлся до мелочей: «Лукин — многознающ, точен (думает — быстро, говорит — медленно) и несомненно умён; дело с ним иметь безусловно можно, это первый за 70 лет действительно не-большевистский посол».
Записано телеинтервью с С. Говорухиным для «Останкино».
Ермолай и Степан Солженицыны две недели ездят по отцовским местам (Кисловодск, Пятигорск, Сабля, Ростов, Рязань).
Моссовет, «осознавая моральный и политический долг перед А. И. Солженицыным», решает безвозмездно передать Фонду его бывшую квартиру — дом 12 по Тверской.
Пишет послу России в США В. П. Лукину: «Многоуважаемый Владимир Петрович! При этом письме посылаю Вам необходимые данные о профессоре А. М. Горлове, о котором я говорил Борису Николаевичу. Я знаю Горлова уже больше 20 лет».
Русский общественный фонд зарегистрирован в Министерстве юстиции.
Н. Д. Солженицына в Москве, легализация Фонда и поиск участка для дома.
Юрий Карякин встречается с Солженицыным в Вермонте и записывает впечатление о его рабочей дисциплине и воле: писатель тщательно отделяет главное от второстепенного и доводит намеченное до конца. Это наблюдение современника, а не самохарактеристика Солженицына. Дата относится к визиту Карякина; оценочные слова принадлежат его записи и атрибутированы ему.
Постановление правительства Москвы о передаче квартиры в Козицком переулке Фонду.
В письме Елене Чуковской Солженицын пересылает Лидии Чуковской статью Елены Боннэр о самоопределении и языке: «Посылаю… для Лидии Корнеевны — статью Елены Боннэр с её лингвистическими упражнениями». Это дата письма, восстановленная по примечанию к переписке. В тетради приведён интервал письма, а не один день; слова Солженицына цитируются как его собственная приписка.
Центральный телеканал «Останкино» два дня подряд показывает большое интервью Солженицына, записанное в апреле в Вермонте Станиславом Говорухиным. Дата эфира отделена от даты записи 28 апреля. Источник называет только начало сентября; точные дни двух передач не выдуманы.
М. Рашковская завершает две описи фонда Солженицына в РГАЛИ — 193 дела.
Лидия Чуковская пишет Солженицыну о присланном интервью Елены Боннэр, о границах допустимого сквернословия и о языке его книг. Она резко отвергает обвинения в «выдумывании слов» и описывает современную речевую небрежность как «крушение национальной культуры». Письмо важно как самостоятельное свидетельство читательского и языкового спора вокруг Солженицына. Автор письма — Лидия Чуковская; её оценки не приписаны Солженицыну.
В предметном указателе краеведческого издания зафиксировано письмо Солженицына художнику М. М. Курбанову от 18 ноября 1992 года. Поскольку в доступной выдержке приведена только индексная запись, содержание письма здесь не пересказывается. Это дата документа по предметному указателю; карточка не приписывает письму содержание, которого в проверенном фрагменте нет.
Солженицын отвечает Лидии Чуковской из Вермонта. В письме он говорит о стремительном падении русского языка как следствии общего падения народной жизни и благодарит адресата за её стихи и переписку. Это письмо Солженицына от 28 ноября; рассуждение о языке принадлежит ему, а не Чуковской.
Ответное слово при вручении литературной награды Американского Национального Клуба Искусств (Нью-Йорк) — впоследствии печаталось под заглавием «Игра на струнах пустоты».
Нью-йоркская речь напечатана по-английски в книжном приложении к воскресной «Нью-Йорк таймс».
В марте происходит публичный обмен письмами между послом России в США Владимиром Лукиным и Солженицыным. Месячная карточка не подменяет точные даты документов и публикаций.
Звонок посла: Съезд ещё не объявлен, но будет наверняка, Хасбулатов рассылает повестки на 9–10 марта; Ельцин проигрывает, и проигрывает не себя, а самую институцию президентства. Лукин просит его голоса: «Похоже, что момент уже такой, без тяжёлой артиллерии не обойтись». Форму выбирают ту, что предложил посол, — обмен открытыми письмами. Назавтра письмо Лукина приходит факсом, и через час Солженицын приносит черновик ответа: оно «уже с кончика пера скапывает».
Владимир Лукин обращается к Солженицыну с письмом. Это исходный документ обмена открытыми письмами, на который Солженицын отвечает 4 марта. Дата относится к письму Лукина; содержание передано только в пределах библиографически и текстуально зафиксированной переписки.
«Ответ В. П. Лукину, послу России в США» — накануне VIII Съезда народных депутатов. «Происходящее в России разрывает душу (ещё и прежде моего возврата, а дальше будет только больней)». Главное — не утерять курс на полномочную власть всенародно избранного президента, стоящего вне партий: «речь идёт не именно и только о президенте Ельцине… речь идёт о примере надолго вперёд, о таком соглашении, при котором Россию не шатало бы от каждого дуновения». Против референдума о статьях конституции и против Учредительного собрания: «Весь 1917 год и вырабатывали „идеальный“ избирательный закон — и окончили как раз к октябрьскому перевороту». Против обоих поветрий — возврата коммунизма («тотчас возвратит он нам: опять принуждение ко всеобщей лжи, а первее всего — ГУЛАГ») и восстановления СССР, то есть «кровавой войны по десятку республик». Единственным прочным союзом называет союз Белоруссии, России и Казахстана.
Ответ Солженицына Лукину читают в эфире программы «Итоги» на Останкино. Дата относится к чтению уже написанного 4 марта письма, а не к его составлению. Разведены дата письма и дата первого публичного чтения.
Письмо расходится по России: московское радио читает его по нескольку раз, станции цитируют беспрерывно три дня, кого бы ни интервьюировали — всем задают вопрос о письме. Общий глас: «попадание точное, в яблочко». Он доволен, но поправляет: «Попадание — в сегодняшнее яблочко, это хорошо, но главное: в этом тексте есть дыхание Истории, это останется». На втором дне Съезда все предложения Ельцина отклонены без рассмотрения, а после требования импичмента президент встаёт и уходит.
«Комсомольская правда» печатает письмо Владимира Лукина и ответ Солженицына. Газетная дата отделена от дат написания и телевизионного чтения документов. 10 марта — дата публикации в газете, а не дата ответа Солженицына.
Тот же обмен письмами выходит в «Московских новостях». Это повторная газетная публикация комплекса документов, а не новое письмо Солженицына. 14 марта — дата публикации в «Московских новостях».
Подавлен тем, что каждый день слышит по радио: «Сейчас — ни одного государственно-мыслящего человека наверху, какое обнищание!» О Ельцине: «Для него слово верное — дуролом: ломит без головы, русская сила опаски не знает, лишь бы себя проявить». При этом в мартовском кризисе они с женой были на стороне президента — «несмотря на удручающие его ошибки и промахи: чтобы не распалась Россия на атомы».
Капитальное восстановление «Оленя и шалашовки» во МХАТе — новая редакция с полностью обновлённым составом (Елена Майорова, Борис Щербаков, Алексей Жарков, Игорь Васильев). Премьеру пришлось отодвинуть из-за аварии: электронные установки сцены залило водой.
афиша МХАТа: 22 апреля 1993 «Коммерсантъ» от 24 апреля: перенесена на 25 апреля
Перед возвращением в Россию Солженицын совершает прощальную поездку по Европе: выступает, даёт интервью и встречается с читателями и собеседниками. Источник фиксирует поездку как единый осенний период, без искусственного сведения всех мероприятий к одному дню. Сезонный интервал сохранён именно в той точности, которую даёт хронология.
Интервью швейцарскому еженедельнику «Вельтвохе»; беседу ведёт Феликс Мюллер.
Речь в Международной академии философии в княжестве Лихтенштейн.
«Зёрнышко», сноска 681: «Речь в Международной Академии Философии (14 октября 1993)»; «Публицистика», т. 1 и 715, роспись (т. 1) и хроника Сараскиной — 14 сентября
Интервью Стигу Фредриксону для шведского телевидения — в Унтерэрендингене, в Швейцарии.
В Париже участвует в прямом эфире передачи Бернара Пиво «Культурный бульон».
Солженицын прибывает в Вандею на открытие мемориала жертвам революционного террора. Прибытие входит в поездку 23–27 сентября и предшествует Вандейской речи 25 сентября. Для прибытия сохранён отдельный день, зафиксированный в сводной хронологии; события поездки не объединены в одну дату.
Кульминация поездки в Вандею (23–27 сен): «Слово о Вандейском восстании» и открытие памятника — с Ф. де Вилье (Люк-сюр-Булонь).
Заканчивается поездка по Вандее: Солженицын проводит заключительные встречи перед возвращением из Европы. Событие остаётся самостоятельной датой внутри поездки 23–27 сентября, а не превращается в ещё одну «Вандейскую речь».
Интервью первому германскому телеканалу в доме Петра Шёнфельда.
Интервью немецкому еженедельнику «Ди Цайт».
«Die Zeit» (№ 44) печатает беседу с Фрицем Й. Раддацем «Никакого банкета у Ельцина», взятую 8 октября в Мюнхене: о «Красном Колесе», Феврале 1917-го и о предстоящем возвращении на родину. Переводил Вольфганг Казак.
Написан рассказ «Молодняк»; начаты «Настенька», «Всё равно».
Вечер к 75-летию в обществе «Мемориал» (Москва).
Лидия Чуковская посылает Солженицыну факс из Москвы: «С тем же чувством счастья, гордости и тревоги… я снова поздравляю Вас сегодня». Она ждёт новых книг и надеется на книгу, в которой будут соединены жизнь и творчество писателя. Документ подписан: «Лидия Чуковская, 11/XII 93 г., Москва». Цитата принадлежит Лидии Чуковской; это её факс Солженицыну, а не слова самого писателя.
Ответ Б. Н. Ельцину на поздравление с 75-летием: «Надежду на духовную силу нашего народа не теряю и я. Но со страданием вижу грозное обнищание народного большинства, приватизацию в пользу избранных, всё идущий бесстыдный разграб национального достояния, густую подкупность государственного аппарата и безнаказанность криминальных шаек». «Российская газета» печатает письмо 15 декабря.
Письмо Н. М. Коржавину: подтверждает решение вернуться в Россию и скептически оценивает результаты реформ.
XII
Возвращение в Россию
1994 – 2008Написаны рассказы «Эго» и «Абрикосовое варенье».
Прощальное выступление на собрании граждан Кавендиша (Вермонт).
Написаны 14-я, 15-я, 16-я главы «Очерков изгнания».
Сараскина датирует 18 марта смерть Дмитрия Тюрина. За рабочую дату принята 18 марта по хронологии Сараскиной; точность не повышается за счёт неподтверждённой альтернативы.
мемуар Солженицына: 18 марта 1994 справочные издания: 15 марта 1994
Сборы в дорогу. Написана «„Русский вопрос“ к концу ХХ века».
Последнее данное на Западе интервью — Павлу Хлебникову для журнала «Форбс»; напечатано 9 мая. Его Солженицын и называет своим прощанием с Америкой.
Письмо Б. Н. Ельцину: «Как Вы, может быть, знаете, я возвращаюсь в Россию со своей семьёй в конце мая, примерно через месяц. Я всегда верил, что возврат этот станет возможен при моей жизни, и ещё 20 лет назад задумал маршрут своего возвращения».
После полудня Солженицыны — он, жена и двадцатилетний сын Степан — выезжают из Кавендиша на машине в Бостон и в аэропорту «Логан» садятся на рейс «Дельта эйрлайнз» до Солт-Лейк-Сити, дальше в Анкоридж; там пересадка на «Аляска эйрлайнз» до Владивостока с посадкой в Магадане. Только с отъездом семьи стал публично известен адрес усадьбы, который городок скрывал восемнадцать лет: ни один из 1323 кавендишцев ни разу никому не показал дороги в Пять Ручьёв, а владелец единственной лавки держал у входа табличку: «Рубашки обязательны. Не входить босиком. Не показываем дорогу к Солженицыным». Городской библиотеке он подарил одиннадцать томов своих сочинений по-английски, надписав каждый: «Жителям Кавендиша».
На родную землю он ступает в Магадане — там лайнер из Анкориджа сел на дозаправку, и получасовая стоянка затянулась. Двадцать лет, три месяца и четырнадцать дней спустя, выйдя на лётное поле колымской столицы, он кланяется земле и делает заявление: «Я приношу поклон колымской земле, схоронившей в себе многие сотни тысяч, если не миллионы, наших казнённых соотечественников… А ведь истоки нашего нынешнего затопления — они оттуда. По древним христианским представлениям — земля, схоронившая невинных мучеников, становится святой. Такою — и будем её почитать, в надежде, что в Колымский край придёт и свет будущего выздоровления России». Центральное телевидение той же минутой сообщало, что приезду писателя придают большое значение лишь 42 процента населения.
Владивосток и Приморье. Из-за ливня над Владивостоком самолёт незапланированно садится в Хабаровске, потом ещё полтора часа кружит вокруг грозы; всего в пути вышло тридцать восемь лётных часов. Во Владивостоке их встречает Ермолай, прилетевший двумя днями раньше из Тайбэя, а из друзей — только оповещённые заранее Б. Можаев и кинооператор Ю. Прокофьев. Выступление на площади. Отсюда начинается двухмесячное возвращение по России поездом: ехать «на перекладных», как задумывалось сперва, оказалось несовместимо со встречами, и Прокофьев взял в аренду два постоянных вагона — те самые, в которых выездная редакция программы «Время» год колесила по стране.
После Владивостока Солженицын с семьёй пересекает страну поездом и встречается с жителями, бывшими заключёнными и фронтовиками. Дорога с Дальнего Востока до Москвы становится не просто маршрутом возвращения, а способом увидеть Россию после двух десятилетий изгнания. Диапазон поездки взят из источника; отдельные остановки ниже приводятся только там, где их подтверждает самостоятельный документ.
Хабаровский край.
Благовещенск; 8 июн — Хэйхэ (КНР).
Улан-Удэ.
Иркутск — четвёртая остановка на пути из Владивостока в Москву, после Хабаровска, Благовещенска и Улан-Удэ; проводит здесь несколько дней. В Москве в это время идёт IX съезд Союза писателей России, избравший новое правление, куда вошёл и Валентин Распутин.
БАМ, Братск (18–19 июн — Усть-Илимск).
Красноярск.
Томск.
Новосибирск; 28 июня — выступление в Доме учёных Академгородка.
Бийск, Алтай.
Тюмень.
Тобольск.
В Перми Солженицын делает дарственную надпись на первом томе «Малого собрания сочинений», подаренном В. М. Дедюхину, и на экземпляре «Нового мира». Это документальная дата авторских дарений во время возвращения, а не реконструкция всей пермской остановки. Дата относится к двум зафиксированным надписям; содержание поездки расширено только до подтверждаемого факта дарения.
Пермь.
Кострома — посещение территории бывшего 3-го ЛАУ.
Солженицын посещает территорию бывшего 3-го лагерного отделения управления (3-го ЛАУ) в Костроме. В этой точке маршрута возвращение становится встречей не только с читателями, но и с собственной лагерной географией. Дата посещения взята из хронологии Сараскиной; она не смешана с телевизионным интервью 14 июля.
Ярославль.
Прибытие в Москву; речь на Ярославском вокзале.
На Плющиху, в новую квартиру, приходит съёмочная группа программы «Итоги»; ведущий призывает его воздерживаться от резкостей в публичных выступлениях и осторожнее пользоваться иными словами.
Посещает квартиру в Козицком переулке.
С женой идёт по Тверской к Лидии Корнеевне и Елене Цезаревне Чуковским — впервые спустя двадцать лет.
Однополчанин В. М. Дедюхин направляет в «Известия» и «Московские новости» открытое письмо «Кто Вы — В. Бушин и на кого рассчитан ваш пасквиль?» — ответ на статью, порочившую военное прошлое Солженицына.
Поездка во Владимирскую область: Владимир и Торфопродукт, где он учительствовал в 1956–1957 годах; побывал на могиле Матрёны Захаровой.
Начинается поездка по югу России: Ростов, Таганрог, Кисловодск, Георгиевск, Саблинское, Ставрополь, Воронеж, Рязань. Маршрут объединяет публичные выступления, встречи с земляками и возвращение к родным местам.
хроника Сараскиной: «С середины сентября — поездка по югу России»; роспись (т. 1): выступление в Ростове 18 сентября
На фасаде рязанской школы № 2 открыта мемориальная доска: «В этом здании с 1957 по 1962 г. преподавал русский писатель, лауреат Нобелевской премии Александр Исаевич Солженицын».
Ростов-на-Дону (21 сен — Новочеркасск).
Выступление в Ростовском университете.
Таганрог.
Воронеж.
роспись (т. 1, № 815): встречи с воронежцами 3–5 октября
Поезд Воронеж—Москва прибывает на станцию Рязань-2 в 21:56. Солженицын выходит из одиннадцатого вагона к собравшимся горожанам: начинается его возвращение в Рязань после двадцати лет отсутствия. Время 21:56 приведено только потому, что оно прямо указано в рязанском документе.
Солженицын гуляет по Рязанскому кремлю, соборам, памятнику Есенину и дому на Урицкого, 17. С 16 часов он разговаривает с читателями в библиотеке имени Горького: около двух часов беседы и ещё около двух — автографов; пришло примерно двести человек. Описание составлено по рязанской хронике встречи, без добавления неподтверждённых реплик.
Рязань. Приехал накануне вечером: 6 октября в 21.56 поезд Воронеж — Москва подошёл к вокзалу Рязань-2, и он вышел из одиннадцатого вагона к собравшимся горожанам. Он уже почётный гражданин города.
В Рязани Солженицын встречается с Н. Е. Радугиной, бывшими коллегами и учениками школы № 2, принимает руководителя области и проводит четырёхчасовой разговор в педагогическом университете. Он просит не устраивать пресс-конференцию, а дать ему почувствовать атмосферу города. Дата и состав встреч взяты из рязанского очерка; общая формула о демократии дана как итог авторской беседы, а не как поздняя реконструкция.
Солженицын посещает Иоанно-Богословский монастырь в Пощупове, затем Солотчу и Давыдово. В поездке он выясняет, что дом Фоломкиной уже перенесён; рязанский маршрут соединяет память о людях, местах и материальной среде его рассказов. Дата относится к маршруту 9 октября; сведения о доме Фоломкиной переданы как содержание рязанского свидетельства.
В последний день рязанской поездки Солженицын посещает богадельню Малышина, кладбище и родственные могилы Решетовской, говорит о пропавшем военном деле и встречается с архиепископом Симоном. Около 14 часов он уезжает. Время отъезда сохранено в той точности, в какой его даёт источник.
На открытии пленарного заседания Государственной думы сообщено, что он откликнулся на приглашение и выступит двадцать восьмого. До этого шли споры, звать ли «колючего возвращенца».
Выступление в Государственной думе.
Приезжает в Малый театр к труппе, репетирующей «Пир победителей», — впервые его там видят. Отвечает на вопросы актёров в репетиционном помещении, потом сидит в кабинете художественного руководителя.
Игорь Дедков записывает в дневнике о думском выступлении: «Немало прошло дней, а забыть невозможно. Могли бы ведь и встать, когда Солженицын поднимался на трибуну… Могли бы и отдать должное этому человеку, его писательскому таланту и огромному труду, его духовной стойкости».
Встреча с президентом Б. Н. Ельциным.
Вместе с Н. Д. Солженицыной приходит на один из генеральных прогонов «Пира победителей». Премьеру, назначенную на 28 декабря, приходится отложить: постановщик чувствует, что спектакль не доведён.
В Малом театре проходит один из генеральных прогонов «Пира победителей» для автора. Источник прямо оставляет выбор между 17 и 18 января; дата не сужена искусственно. Премьеру решили приурочить не к пятидесятилетию Победы, а к пятидесятилетию событий самой пьесы — действие её происходит 25 января 1945 года. Прогон выходит провальным: за две безрепетиционные недели актёры растеряли накопленное.
Второй показ спектакля автору. У всех, кто болел за постановку, состояние «буквально предынфарктное»: ждали разноса.
Премьера «Пира победителей» в Малом театре — первая постановка его пьесы в России (ровно 50 лет после даты её действия — 25 янв 1945). После спектакля он скажет: «Думал ли я, когда меня везли в воронке мимо Малого театра, что через 50 лет я выйду на эту сцену?..» Второй премьерный показ будет 10 февраля — почти точно в годовщину ареста автора.
В Малом театре проходит второй премьерный показ «Пира победителей», на котором присутствует Солженицын. В этот день он вспоминает, как 10 февраля 1945 года его везли мимо театра на Лубянку: театральная дата оказывается связана с годовщиной ареста. 10 февраля — самостоятельный второй премьерный показ, а не дата первой премьеры.
Выступление на Всероссийском совещании по местному самоуправлению.
Семья переезжает в Троице-Лыково.
Первая передача цикла «Встречи с Солженицыным» на ОРТ — пятнадцать минут раз в две недели, откуда и название книжного издания, «По минуте в день». Тема — слишком ранняя предвыборная тряска: до выборов восемь месяцев, а все партии уже в горячке. «Боже мой! Какой стыд, какой срам!.. Ведь надо работать, жить естественной жизнью, а вовсе не биться всё время в предвыборной истерии». Название выпуска — «Нам очень надо спешить».
Вручена Литературная премия им. Бранкати.
Вторая передача — о пороках нынешней избирательной системы. Название выпуска — «Россия на пути к выборам».
Навещает восьмидесятидевятилетнюю А. С. Грюнау — прототип героини рассказа «Настенька», переехавшую во время войны в Москву на работу в Мосгороно.
В мае опубликованы рассказы «Эго» и «На краях». Источник фиксирует месяц публикации, но не превращает его в дату написания; поэтому карточка не приписывает Солженицыну более точный срок работы над текстами.
Солженицын находится на Орловщине в дни празднования 50-летия Победы и встречается с фронтовым товарищем В. Овсянниковым. Хронология даёт диапазон 4–9 мая; прежняя дата «2–9 мая» исправлена по источнику. Диапазон приведён ровно так, как он дан в авторской хронологии Сараскиной.
Передача к пятидесятилетию Победы: «День победы в 45-м году я, свежевырванный с фронта, арестованный офицер, встречал в тюрьме».
Передача «По следам „Указа № 1“» из цикла «Встречи с Солженицыным» — первая из передач о школе: как рушится система образования, о детской преступности.
Передача «Ещё об „Указе № 1“» — о школе: психологический слом подростков, бедственное положение учителей.
Передача «Ещё об „Указе № 1“» — о школе: переполнение школ, школьные учебники.
Передача «Школа не может быть ненациональной» — о русской национальной школе.
Первая из двух передач «Профсоюзное и забастовочное движение вчера и сегодня»: история профсоюзов в России и что стало с ними за последние годы.
Солженицын выступает на Всероссийском земском съезде учителей. Хронология Сараскиной связывает это выступление с возвращением разговора о школе и земстве; дата 26 июля приведена как самостоятельное событие, не смешанное с телепередачей 24 июля. Съезд учителей и телевизионный выпуск разведены по датам и типам события.
Вторая передача «Профсоюзное и забастовочное движение вчера и сегодня»: каким должно быть нормальное профсоюзное движение и чем ему опасны посторонние влияния.
В «Литературной газете» публикуется рассказ «Всё равно». Хронология Сараскиной относит завершение рассказа к августу и отдельно указывает публикацию 16 августа; поэтому день не выдан за дату окончания рукописи. 16 августа — дата публикации; завершение сохранено на уровне месяца.
Передача о Чечне — «и о загадках вокруг неё».
Пишет Валентину Распутину.
Поездка в Пензенскую область.
хроника Сараскиной: «Сентябрь — поездка в Пермскую, Самарскую и Саратовскую области»; повествование и роспись — Пензенская
Передача о казачестве — «явление такое, которого не было ни в одной стране мира».
Самарская область.
В книге отзывов Самарского областного историко-краеведческого музея появляется запись, связанная с посещением Солженицына. Библиография даёт 11 сентября как дату музейного следа, не подменяя её датой выступления 6 сентября. Разведены самарское выступление 6 сентября и музейная запись 11 сентября.
Саратов. В половине двенадцатого к пристани причаливает теплоход «Н. А. Некрасов», и он сходит на набережную Космонавтов — без охраны, одетый по дождливой погоде; встречающих мало, в основном журналисты. Отвечать на вопросы отказывается, зовёт всех на вечернюю встречу и уезжает на белой «Волге» в гостиницу. Местная газета выйдет назавтра с заголовком «Какой молодец, без всякой охраны ездит!». Поездку он выговорил сам, позвонив директору «Тантала» Г. А. Умнову: никакого участия властей, встреча с коллективом крупного предприятия, встреча со студентами и непременно малый город. Вечером в ДК «Кристалл» — первая встреча с горожанами; зал неполон, потому что объявления нигде не было. «Я сейчас объезжаю страну, чтобы лучше понять её общие и местные проблемы, потому прошу вас говорить о вопросах не личного, но общего значения, имеющих интерес для всей России».
Встреча в Саратовском университете. Вопросы задают в основном бывшие политзаключённые — их не прерывают, и студентам почти не остаётся времени. Один всё же успевает спросить, есть ли будущее у гуманитарных наук в век «засилья техники». Ответ: «Юноша, я с вами не согласен в том, что сейчас век „засилья техники“, в России техническая наука находится в кризисе, сейчас расцвет гуманитарных наук: литературы, истории».
Утром Солженицын отправляется в город Маркс, где встречается с жителями, учителями и рабочими; в тот же день возвращается в Саратов и посещает редакцию «Земского обозрения». Встреча в редакции посвящена программе земского движения и длится около двух часов. Исправлена прежняя узкая формулировка: источник показывает и поездку в Маркс, и редакционную встречу в тот же день. Умнов знакомит его с молодыми предпринимателями Колесниковым и Благодаровым; из судеб Умнова и Благодарова сложится рассказ «На изломах».
Возвращается из Саратова — из поездки по Пензе, Самаре и Саратову.
Двенадцатая передача — о судьбе брошенных соотечественников и их положении в Казахстане. Она окажется последней.
Через два дня после двенадцатой передачи цикл «Встречи с Солженицыным» прекращён по распоряжению руководства ОРТ.
Закончен и опубликован «Настенька». Опубликованы «Молодняк» и «Абрикосовое варенье».
Распутин отвечает ему из Москвы: «Многоуважаемый и дорогой Александр Исаевич! Не все сумерки — пробиваются и светлые лучи. Большой радостью для меня стало Ваше письмо, которому пришлось, правда, почти два месяца ожидать меня».
Принимает в Троице-Лыкове М. Г. Петрову и показывает ей в «малом кабинете» пишущую машинку, которую звал «Реной» — по своему обычаю давать имена вещам, любимым за верную помощь в работе. На ней в 1962 году напечатана первая сохранившаяся редакция «В круге первом».
Открытие библиотеки-фонда «Русское Зарубежье».
Пишутся новые «Крохотки».
Доклад на IV Рождественских образовательных встречах при Московской Патриархии.
Умерла Л. К. Чуковская.
Умер Б. А. Можаев.
Написан рассказ «На изломах».
Пишет фронтовому товарищу В. Овсянникову: «С Днём Победы! Дорогой Витенька! В эти дни — годовщина нашего с тобой орловского путешествия, вспоминаю его, смотрю присланные из Орла фотоснимки и даже телефильм».
В «Новом мире» № 6 рассказ «На изломах». Передаёт коллекцию мемуаров эмиграции в «Русское Зарубежье».
Поездка в Санкт-Петербург.
Встреча в Российской Национальной Библиотеке.
На следующий день в Санкт-Петербурге Солженицын встречается в Доме учёных. Это отдельное событие петербургской поездки, а не повторение встречи в Российской национальной библиотеке 18 июня. Два петербургских мероприятия разведены по датам и площадкам.
Поездка по Тверской области: Конаково, Кимры, Калязин, Углич, Кашин, Тверь, Торжок.
Первое российское издание «Бодался телёнок с дубом».
Написана статья «К нынешнему состоянию России».
В «Новом мире» публикуется цикл эссе «Литературная коллекция».
Н. Д. Солженицына пишет Клоду Дюрану, что московская жизнь настолько «плотна и оживлённа», что связи с Западом от этого замедляются и редеют, и сообщает об американском замысле Алексиса Климоффа и Даниэля Махони — собрать публицистику после Гарвардской речи.
Перенёс инфаркт.
Письмо Жоржу Нива.
Избран действительным членом Российской академии наук.
У Сараскиной — «в июне 1997-го» (избран 258 голосами при проходном балле 225); в газетах об избрании сообщили в первых числах июня.
Написана статья «Лицемерие на исходе ХХ века».
Выступает в РАН на «круглом столе» с речью «Исчерпание культуры?». В тот же день директор ИМЛИ Ф. Ф. Кузнецов предлагает начать академическое собрание сочинений; из неосуществлённого проекта вырастет текстологическая работа М. Г. Петровой над «В круге первом».
Русский Общественный Фонд учреждает Литературную премию Александра Солженицына.
Написаны «Желябугские Выселки» и «Адлиг Швенкиттен».
В «Новом мире» публикуются «Очерки изгнания» — цикл, позднее собранный под названием «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов». Диапазон сохранён как длительная история публикации, а не превращён в одну условную дату.
Встреча в Доме архитекторов.
В издательстве «Русский путь» вышла книга «Россия в обвале».
Первое вручение Литературной премии Александра Солженицына.
В Калуге отвечает на вопросы калужан в областной библиотеке: «И вера эта поддерживала меня всю жизнь и поддерживает повседневно».
Когда председатель думского Комитета по международным делам В. Лукин предлагает отметить его 80-летний юбилей как «великого русского писателя и великого соотечественника», депутаты — навёрстывая упущенное с октября 1994 года — встают и аплодируют. 11 декабря фракция «Яблоко» распространяет заявление: «Солженицын нужен сейчас России не меньше, а ещё больше, чем в тоталитарные времена».
80-летие: награждён орденом Св. Даниила Московского; отказывается принять орден Св. Андрея Первозванного. Спектакль «Шарашка» на Таганке.
Вышла книга «Протеревши глаза».
Письменно одобряет подготовку «В круге первом» для серии «Литературные памятники» и обещает М. Г. Петровой предоставить все сохранившиеся редакции, материалы и необходимые пояснения.
Награждён Большой золотой медалью им. Ломоносова — высшей наградой РАН.
В Лионской опере — мировая премьера оперы Жильбера Ами «В круге первом», первой оперы композитора. На премьеру собраны все французские переводчики Солженицына.
Передаёт М. Г. Петровой для текстологического исследования пять сохранившихся редакций «В круге первом» — с третьей по седьмую по его собственной нумерации — и авторские пояснения к ним.
А. Сидорченко печатает работу «Евреи в СССР и в будущей России» в своей книге «Soli Deo Gloria» (Славянск, 280 с.), без ведома и согласия автора.
Выступает в программе «Вести» памяти Сергея Павловича Залыгина. «Новая газета» напечатает выступление под заголовком «Человек, который спас Обь».
Поминальное слово о Залыгине; «Литературная газета» даёт его под заголовком «Сергей Павлович, Россия вас не забудет».
Слово при вручении Литературной премии Александра Солженицына В. Г. Распутину: о «деревенщиках», которых вернее было бы звать «нравственниками».
Встреча с читателями в Российской государственной библиотеке; отвечает на их вопросы. Газеты вынесут в заголовок его слова: «Совершайте подвиги там, где вы стоите».
Сообщает Петровой, что в дальнем углу домашнего архива найден вермонтский компьютерный набор «В круге первом». Сопоставление с седьмой редакцией позволяет отделить московскую правку 1969 года от позднейшей вермонтской.
В Троице-Лыкове у Солженицына побывал президент В. В. Путин.
Беседа с Витторио Страда — будет напечатана только через пять лет, в альманахе «Между двумя юбилеями, 1998—2003», вместе с интервью Петеру Холенштейну декабря 2003 года.
В Посольстве Франции в Москве вручена Большая премия Французской академии моральных и политических наук. От лица Академии Ален Безансон назвал его «не только моментом человеческой совести, но главным действующим лицом истории».
А. Сидорченко вручает Солженицыну письмо, в котором объявляет себя тем, кто «дал жизнь» его работе о евреях, и излагает свою версию авторства «Тихого Дона».
Литературная премия Александра Солженицына вручена Константину Воробьёву и Евгению Носову. В интервью после вручения говорит о смертной казни так, что газеты выносят это в заголовок: «Чеченские бандиты смеются над нашим судом, потому что знают, что смертной казни не будет».
За десятичасовую совместную с М. Г. Петровой сессию рассматривает текстологический паспорт «В круге первом»: принимает 314 из 409 предложенных исправлений. Утверждённые решения возвращают пропуски и снимают накопившиеся при перепечатках и изданиях искажения.
Вышла книга «Двести лет вместе» (т. 1).
Интервью корреспонденту РТР для программы «Вести». «Правда» отзывается на него телеобозрением П. Владова под названием «Солженицын щедр на оплеухи».
В интервью «Московским новостям» («Раскалённый вопрос», беседа с В. Лошаком) отзывается об издании Сидорченко: «хулиганская выходка психически больного человека», влепившего опус под его именем рядом с собственными сочинениями.
Журнал «Москва» публикует дискуссию по книге.
Н. Д. Солженицына письмом передаёт М. Николсону ответы Солженицына на его текстологические вопросы об «Одном дне Ивана Денисовича».
Встреча со студентами-историками РГГУ.
Газеты называют лауреатов Литературной премии Александра Солженицына 2002 года: Леонид Бородин и Александр Панарин. На вручении он не будет присутствовать.
Распутин — ему из Иркутска: «Христос Воскресе, дорогой Александр Исаевич! По TV узнал, что Вы в этом году не присутствовали на вручении премии. Но по бодрому настроению Натальи Дмитриевны можно было понять, что…» И далее: «Я хотел сказать это Вам по телефону ещё в декабре, но дозвониться стало трудно. Должно быть, телефон „разошёлся“, и Наталья Дмитриевна правильно делает, что принимает предупредительные меры».
«Известия» печатают слово памяти Александра Гинзбурга за двумя подписями — его и Н. Д. Солженицыной.
«Известия» на первой полосе печатают его отклик на предложение восстановить в Москве памятник Дзержинскому.
М. Г. Петрова записывает телефонный разговор с ним: «С редким для него волнением заговорил о дневниках Твардовского в „Знамени“: для него это „потрясение“, „последнее свидание с Твардовским“, глубоко переживаемое. Многое в поведении А. Т. открывается нового, что раньше не различал».
Перенёс тяжёлый гипертонический криз.
Работает над новой редакцией «Красного Колеса».
Газеты сообщают о вручении Литературной премии Александра Солженицына Ольге Седаковой и Юрию Кублановскому — «защита поэзии», как назовёт это Немзер.
Умерла Н. А. Решетовская (первая жена).
Письменные ответы американскому слависту Ричарду Темпесту. О себе: «ни на какой „модернизм“ я не оглядывался», а для «Красного Колеса» искал свежие жанровые приёмы в дополнение к традиционному повествованию. О своих переизданиях: «Иван Денисович» и «В круге первом» ходили в вариантах, сделанных единственно ради обхода цензуры, «Август» не переделывался, а только дополнялся, — и опубликованы были не «новые» тексты, а исходные, восстановленные. И общее заключение: «Считаю усердный розыск литературных влияний и заимствований тяжким заблуждением и даже болезнью современного литературоведения. Любого автора можно объяснить лишь его личностью, жизненным опытом и собственным художественным строем».
В Рязани открыт музей рассказа «Для пользы дела».
Надписывает Люше Чуковской ко дню рождения сборник рассказов и крохоток «Колокол Углича»: «Дорогой Люшеньке ко дню рождения — сердечно и благодарно».
«Комсомольская правда» печатает статью «Потёмщики света не ищут» (датирована 8 октября): издание «Евреев в СССР и в будущей России» названо воровской публикацией «выкраденных моих черновиков 40-летней давности».
«Известия» публикуют письмо режиссёра Андрея Жолдака к нему: тот приносит извинения за поставленный без разрешения автора спектакль «Один день Ивана Денисовича», которым в ноябре открывался в Москве фестиваль «NET». Извинения приняты; самого спектакля он не смотрел.
В Пушкинском доме конференция «Академик А. И. Солженицын. К 85-летию»; тогда же научная конференция в «Русском Зарубежье».
Восьмидесятипятилетие; в «Известиях» — фрагменты «Дневника Красного Колеса».
В «Русском Зарубежье» конференция «Александр Солженицын. Проблемы художественного творчества».
Швейцарский еженедельник «Weltwoche» печатает данное ему интервью; по-русски оно выйдет только в сборнике «На возврате дыхания».
Лауреатами Литературной премии Александра Солженицына 2004 года объявлены Владимир Бортко и Евгений Миронов — за телесериал «Идиот». Газеты острят: «Премию Солженицына получил князь Мышкин».
Распутин пишет ему и Наталье Дмитриевне со Святой Горы Афон, «сподобившись по воле Божией и заступничеству Богородицы оказаться во вторую седмицу Великого поста в русском Св. Пантелеимоновом монастыре».
Просматривает набор романа для издательства «Наука» и летом отступает от части решений 2001 года. После «второго паспорта» Петровой от 20 сентября 22 сентября соглашается с её доказательствами и оставляет лишь два возражения из двадцати восьми.
Обращение к встрече участников Кенгирского восстания.
Вручён орден Св. Саввы Сербского 1-й степени — высшая награда Сербской церкви.
На телефонный вопрос Петровой, знал ли он в прежние годы работы над «В круге первом» о Семипалатинске, отвечает: «Нет, не знал. Ведь они так засекретили…» — «…что никто не знал, а народу погубили, между прочим, много».
Отвечает на вопросы М. Г. Петровой, заданные ему 20 декабря при подготовке научного издания романа; ответы войдут в издание как дополнение — наряду с «Десятью тезисами» и отзывом на рецензию М. А. Лифшица 1964 года.
Лауреатом Литературной премии Александра Солженицына впервые становится литературный критик — Игорь Золотусский.
Слово при вручении Литературной премии Александра Солженицына Игорю Золотусскому.
Интервью программе «Вести недели» телеканала «Россия»: национальная идея — сбережение народа; «свобода не приходит сверху». Газеты разносят это по первым полосам.
Телефонное интервью Ричарду Темпесту — вопросы были посланы заранее: об «одиозном» для него слове «роман», о западном каноне книг о Первой мировой (Оуэн, Харди, Сассун, Олдингтон, Юнгер, Ремарк, Барбюс), о том, почему рассказ «Всё равно» вышел через двадцать лет после написания, о местах, священных для русского сознания, и о том, читал ли он «Мировой кризис» Черчилля, когда писал «Август». Третье, снова письменное интервью Темпест получит в 2007 году.
В «Русском Зарубежье» открывается новое здание библиотеки-фонда. Сохранён двухдневный интервал источника, без замены его одним условным днём.
Интервью телепрограмме «Вести недели». «Российская газета» назавтра отзывается статьёй Я. Юферовой «Осень патриарха: А. Солженицын всё ещё верит в обустройство России».
Премьера сериала Г. Панфилова «В круге первом» на телеканале «Россия» (показ — январь–февраль). К премьере выпущена специальная газета, датированная 29 января 1949 года — днём действия романа.
Назавтра после окончания показа панфиловского «В круге первом» на канале «Россия» произносит в телефонном разговоре с Петровой одно слово — с удовлетворением: «Состоялось!»
Александр и Елена Михайловы (режиссёр Владимир Иванов) впервые играют спектакль «Матрёнин двор» — ещё до Театра Вахтангова: делали его «в стол», не зная, где будут играть.
Литературная премия Александра Солженицына вручена Алексею Варламову.
Надписывает актёру Александру Филиппенко экземпляр «Одного дня Ивана Денисовича».
Выходят тома 1, 7 и 8 Собрания сочинений в 30 томах.
Перенёс операцию на сонной артерии.
Решением жюри Литературная премия Александра Солженицына 2007 года присуждена Сергею Бочарову и Андрею Зализняку — второй раз подряд филологам.
Перепечатана статья «Размышления над Февральской революцией»; вокруг неё разворачивается общественная дискуссия.
Умер М. Л. Ростропович.
В Доме русского зарубежья Литературная премия Александра Солженицына вручается в десятый раз — Сергею Бочарову и Андрею Зализняку; лауреат произносит ответное слово.
Выходят тома 9 и 10 Собрания сочинений в 30 томах.
В Кремле — Государственная премия РФ; президент В. В. Путин поздравляет его в Троице-Лыкове.
В Университете штата Иллинойс в Урбане-Шампейне проходит международная научная конференция «Александр Солженицын — писатель, образ-легенда, общественный деятель». Принимающая сторона — Ричард Темпест; в докладе он замечает, что Солженицын «был жестоко — что очень странно — недоисследован».
Работает над «Литературной коллекцией».
В «Литературной газете» перепечатан Узел VIII «Красного Колеса».
Интервью журналу «Шпигель» — последнее большое. О наградах: премию за «Архипелаг», предложенную в 1990-м Советом министров РСФСР, он отклонил, «потому что не мог принять лично себе почёт за книгу, написанную кровью миллионов»; высший государственный орден, которым в 1998-м распорядился наградить его Ельцин, — «от Верховной Власти, доведшей Россию до гибельного состояния, награды принять не могу»; нынешнюю же премию присуждает «не лично Президент, а высокое экспертное сообщество». О Путине: «был офицером спецслужб, но он не был ни следователем КГБ, ни начальником лагеря в ГУЛАГе… Не ставилась же в укор Джорджу Бушу-старшему его прошлая позиция главы ЦРУ». О покаянии: «Я уже привык, что публичное покаяние — везде в современном человечестве — самое неприемлемое действие для политических фигур». И о том, против чего он выступал ещё в семидесятые, — об отождествлении «советского» с «русским»: оно «не изжито и сегодня — ни на Западе, ни в странах бывшего соцлагеря, ни в бывших республиках СССР».
В Российской национальной библиотеке в Петербурге — презентация издания «Александр Исаевич Солженицын: Материалы к биобиблиографии»: восемьсот страниц, вобравшие все предыдущие опыты описания написанного им и о нём.
Интервью телепрограмме «Вести недели». Через восемь месяцев, уже после его смерти, «Московский комсомолец» напечатает фрагменты под заголовком «Сбережение народа: Из последнего интервью».
Восемьдесят девять лет — последний день рождения.
Выходят тома 11 и 12 Собрания сочинений в 30 томах.
Умерла Е. Ф. Светлова (тёща).
«Аргументы и факты» (№ 5) печатают его статью «Что нам по силам?».
Пишет художественному руководителю Пермского театра оперы и балета Георгию Исаакяну — за полгода до смерти: «Вообще при обсуждении вопросов, связанных с переходами, сменами жанров, я бываю всегда консервативен и весьма неуступчив. Но Ваше глубоко продуманное письмо, полное живых душевных…»
Белградские «Вечерние новости» печатают его обращение к сербам, живущим в Косове.
Выходит книга «Александр Солженицын» в серии «ЖЗЛ: Биография продолжается». Дата относится к выходу издания, а не к отдельной презентации.
В Доме русского зарубежья ему вручают литературную награду Сербии — премию фонда «Живко и Милица Топалович» за 2007 год, присуждённую за любовь к сербскому народу.
Газеты печатают его написанное в феврале слово о прозе Бориса Екимова: волгоградский писатель стал лауреатом Литературной премии Александра Солженицына 2008 года.
«Известия» (№ 58) печатают его статью «Поссорить родные народы?» — о России и Украине.
Закрытый прогон «Матрёниного двора» (Александр и Елена Михайловы, режиссёр Владимир Иванов) на малой сцене Театра им. Вахтангова — накануне премьеры окончательной редакции 13 апреля; присутствует Н. Д. Солженицына.
Родился внук Андрей.
В Доме русского зарубежья вручена Литературная премия Александра Солженицына прозаику из Калача-на-Дону Борису Екимову.
Солженицыну присуждена Международная литературная премия имени Христо Ботева. В Софии награду принимает Степан Солженицын; карточка различает дату присуждения и личное получение премии. О премии сообщили «Известия» 2 июня; Солженицын ответил обращением («Книжное обозрение», 9–22 июня).
Последнее интервью — Шведскому телевидению.
Выходят тома 13 и 14 Собрания сочинений в 30 томах.
Пишет о Твардовском — фрагмент, оставшийся за пределами книги «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов». Это последний его текст о редакторе; «Российская газета» напечатает его лишь через два года, с комментарием Н. Д. Солженицыной, под заголовком «Твардовский расплачивался за меня».
В 23:45 А. И. Солженицын скончался в своём доме в Троице-Лыкове (острая сердечная недостаточность).
Прощание в Российской академии наук.
Похороны на кладбище Донского монастыря; издан указ Президента РФ об увековечении памяти.
В Римини проходит выставка «Жить не по лжи!» в рамках христианского фестиваля. Сохранён весь интервал работы выставки.
На 21-й Московской международной книжной выставке-ярмарке представлена книжная и фотoэкспозиция к 90-летию Солженицына. Выставка готовилась к декабрьскому 90-летию; после кончины писателя она стала первой выставкой его памяти.
На 61-й Франкфуртской книжной ярмарке в экспозиции «Книги России» представлены книги и фотографии Солженицына.
В Ростове, Кисловодске, Саратове, Санкт-Петербурге, Благовещенске, Калуге и Новороссийске проходят мероприятия к 90-летию Солженицына. Источник сознательно даёт широкий интервал.
В Центральном выставочном зале «Манеж» открывается фотовыставка «Александр Солженицын и его время в фотографиях». Дата относится к открытию выставки, а не ко всему юбилейному циклу.
В Российской государственной библиотеке проходит международная научная конференция «Путь А. И. Солженицына в контексте Большого Времени». В карточке сохранены все три дня работы.
90-летие: открыт сайт solzhenitsyn.ru; мемориальная доска в Кисловодске; московская Большая Коммунистическая улица переименована в улицу Александра Солженицына.
Основные источники
Двадцать изданий, на которые опирается большая часть записей летописи.
- Сараскина, Л. И. Александр Солженицын / Л. И. Сараскина. — Москва : Молодая гвардия, 2008. — 935 с. — (Жизнь замечательных людей).
- Сараскина, Л. И. Солженицын / Л. И. Сараскина. — Изд. 2-е. — Москва : Молодая гвардия, 2009. — (Жизнь замечательных людей).
- Солженицын, А. И. Бодался телёнок с дубом : очерки литературной жизни / А. И. Солженицын // Собрание сочинений : в 30 т. Т. 28. — Москва : Время, 2018.
- Солженицын, А. И. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов : очерки изгнания / А. И. Солженицын. — Москва : Время, 2020.
- Солженицын, А. И. Собрание сочинений : в 30 т. / А. И. Солженицын ; коммент. В. В. Радзишевского, М. Г. Петровой [и др.]. — Москва : Время, 2006–. — Т. 1–3, 6, 18, 19.
- Солженицын, А. И. В круге первом / А. И. Солженицын ; подгот. текста, ст. и коммент. М. Г. Петровой. — Москва : Наука, 2006. — (Литературные памятники).
- Солженицынские тетради : материалы и исследования. Вып. 1–10. — Москва : Русский путь, 2012–2025.
- Александр Исаевич Солженицын : материалы к библиографии, 1962–2017 : в 2 т. / сост. Д. Б. Азиатцев, Е. Н. Савельева. — Санкт-Петербург : Дмитрий Буланин, 2018.
- Биобиблиография А. И. Солженицына. — Москва : Русский путь, 2007.
- Кремлёвский самосуд : секретные документы Политбюро о писателе А. Солженицыне / сост. А. В. Коротков, С. А. Мельчин, А. С. Степанов. — Москва : Родина, 1994.
- Огрызко, В. В. Что таят архивы о Солженицыне / В. В. Огрызко. — Москва : Литературная Россия, 2022.
- Чупринин, С. И. Оттепель : события. Март 1953 — август 1968 года / С. И. Чупринин. — Москва : Новое литературное обозрение, 2020.
- Лакшин, В. Я. «Новый мир» во времена Хрущёва : дневник и попутное (1953–1964) / В. Я. Лакшин. — Москва : Книжная палата, 1991.
- Лакшин, В. Я. Солженицын и колесо истории / В. Я. Лакшин. — Москва : Вече, 2008.
- Твардовский, А. Т. Новомирский дневник : в 2 т. / А. Т. Твардовский. — Москва : ПРОЗАиК, 2009.
- Кондратович, А. И. Новомирский дневник. 1967–1970 / А. И. Кондратович. — Москва : Советский писатель, 1991.
- Решетовская, Н. А. В круге втором / Н. А. Решетовская. — Москва, 2006.
- Чуковская, Е. Ц. Чукоккала и около / Е. Ц. Чуковская. — Москва : Бослен, 2014.
- Сараскина, Л. И. Солженицын и медиа в пространстве советской и постсоветской культуры / Л. И. Сараскина. — Москва : Русский путь, 2014.
- Слово пробивает себе дорогу : сборник статей и документов об А. И. Солженицыне. 1962–1974 / сост. В. Глоцер, Е. Чуковская. — Москва : Русский путь, 1998.