20 сент. 2026
Наталья Солженицына. В защиту политзаключенных (29 ноября 1978)
Вестник РХД, № 4, 1978
29 ноября 1978 в университетском городке Дартмут, в Новой Англии, Наталья Дмитриевна Солженицына выступила с речью в защиту узников совести в СССР.
Она призвала американцев откликнуться и помочь, в частности — создать международные комиссии, которые добивались бы права побывать в советских тюрьмах и лагерях для проверки условий содержания заключённых.
Это требование широко подхвачено было прессой по всей Америке.
Выступление Н. Солженицыной состоялось по инициативе ассоциации, носящей название Христианское Содружество.
Ассоциация эта активна, серьёзна, и отделы её существуют по всей стране. Вечер был организован в тесном сотрудничестве с Дартмутским университетом.
Несмотря на снег, мороз и опасное состояние дорог, собралось около 2000 человек и больше 60 корреспондентов газет, радио и телевидения. Студенты Дартмута и члены Христианского Содружества решили начать всеамериканскую кампанию в защиту невинно страждущих в Советском Союзе.
С этой целью они объединились в общество «Верующие — за свободу», поставив себе задачу распространять по всей Америке информацию о преследуемых в СССР за убеждения, а также предлагать и координировать действия в поддержку узников совести.
Выступление Н. Солженицыной было ими задумано как первый шаг планируемой кампании. Одновременно начат сбор подписей под петицией, содержащей 3 требования:
1. — Пересмотр дела Александра Гинзбурга и новый суд, по-настоящему открытый, в присутствии международных наблюдателей и иностранных адвокатов.
2. — Публикация всех материалов следствия по делу А. Гинзбурга и других невинно засуженных.
3. — Допуск в советские лагеря международных комиссий для проверки условий содержания узников.
Петицию, адресованную правительству СССР, уже подписали несколько тысяч людей. Копии её сейчас пошли по университетам и христианским содружествам для дальнейшего сбора подписей.
Речь Н. Солженицыной слушали с напряжённым вниманием и глубоким волнением; многие из слушателей говорили, что не могли сдержать слёз. Большинство американцев совсем мало, почти ничего не знают о жизни людей в Советском Союзе.
Даже те, кто не раз слышал о репрессиях в СССР, — плохо понимают, за что и как страдают там люди.
Им просто трудно представить себе это измерение бесправия и страдания, — они никогда не испытывали и не видели подобного. Но когда они узнают, отзыв их — немедленный, глубоко сердечный и, как всегда у американцев, конкретный: что мы можем сделать? как мы можем помочь?
На речь Н. Солженицыной коротко и взволнованно ответил знаменитый в Америке проповедник и писатель, пресвитерианский пастор Дэвид Реддинг.
В разные отделы Христианского Содружества уже стали поступать в большом числе просьбы о предоставлении информации об узниках совести и их семьях в СССР, а также предложения помощи.
Дорогие друзья! Мне хочется назвать вас так, потому что никто из вас не ждал сегодня от меня развлекательных историй, — и всё же вы пришли. Пришли слушать о нашем горе. Спасибо. Этим летом американская пресса как никогда много писала о невинно осуждённых в Советском Союзе.
Тысячи, миллионы людей прошли наши концентрационные лагеря, но вот в первый раз пресса писала об этом много и с глубиной.
Пресса писала, какое жестокое давление оказано было на обвиняемых во время следствия, какие непредставимые свободным западным людям условия созданы были во время суда. И пресса писала, что эти люди не признали себя виновными и не просили снисхождения у суда.
Что они отстояли свою честь, что они сохранили своё достоинство. Они — отстояли. Они — сохранили. А — мы? А что — мы? На нашу честь как будто никто не посягал, наше достоинство — при нас, оно написано на наших лицах. В августе осуждённые поехали в лагеря, а мы поехали в наши летние отпуска. Но позвольте, скажете вы, — не может ведь жизнь остановиться, оттого что где-то творятся несправедливости.
И потом — мы не знаем в точности, что там происходит, ведь это так далеко. И наконец, будем же реалистами: ну что мы можем сделать через наши океаны. Я хотела бы отметить, что в этом мироощущении островитянина сегодня есть по крайней мере два глубоких изъяна.
Первый состоит именно в забвении реальности. Сегодняшний мир связан в тесный клубок. Не нужно быть специалистом, не нужно быть политиком, экономистом, чтобы понять: незнание становится опасным для нас. Однако, не это тема нашей сегодняшней встречи. Только хотелось бы пожелать, чтобы вы изжили это опасное заблуждение прежде, чем его можно будет назвать роковым.
Сегодня я хотела бы говорить об опасности другой, может быть, более глубокой. Мне всегда казалась верной мысль, что люди мало изменились за время их исторического существования. Что человек, сжимающий рукоять меча, отличается от того, кто сегодня держит палец на кнопке «пуск», неизмеримо меньше, чем меч отличается от ракеты.
Но вот уже около пяти лет живу я на Западе и начинаю сомневаться в справедливости этой мысли.
В первые века христианства, когда одна община терпела жестокие гонения, она посылала гонца в другие общины, в другие Церкви. Не было типографий, чтоб отпечатать воззвания, не было радио, не было самолетов.
И босоногий гонец шёл из Коринфа в Антиохию, питаясь чем Бог пошлёт, он шёл неделями, и месяцами, он приходил, доставал послание из своей нищенской сумы, — и он не слышал в ответ: «Это — внутреннее дело Римской Империи!»
Где же — ваш ответ на послания наших мучеников?
Однако я хорошо сознаю, что сострадание не может быть абстрактным. Трудно сострадать, не зная, кому, трудно нести ответственность, не зная, за что. Но вот вы пришли, и можно понять это так, что вы хотите знать. Мой опыт в Америке показал, что почти всегда даже те, кто интересуется Советским Союзом, не знают — за что, реально, садятся у нас в тюрьму.
И почему у нас так много тех, кого называют узниками совести. А это просто. Дело в том, что наше государство, как всякое коммунистическое государство, не довольствуется только экономическими и политическими функциями. Оно претендует на роль абсолютного духовного руководителя. Не признаются, не терпятся никакие, даже малейшие отклонения от тех мыслей, которые обязаны исповедовать граждане коммунистической страны.
Вот потому — у нас много узников совести.
Несколько примеров: в Ленинграде, в 1967 году арестована группа студентов. Они решили самостоятельно, без приставленных комиссаров, изучать марксизм. Арестованы все, сроки от 2-х до 12-ти лет.
Священник, украинец Василий Романюк, поставил свою подпись под письмом в защиту другого украинца, историка, — 8 лет самого страшного особого советского лагеря.
Но ведь это долг священника — вступаться за гонимых!
Простая работница из Рязани, Светлана Шрамко. Активнее других она протестовала, что их рабочий посёлок отравляется дымом соседнего завода, — отправлена в психушку.
И наконец, Александр Гинзбург, судьба которого собрала нас сегодня здесь, свой первый срок, еще в студенческие годы, получил вот за что: он отпечатал на машинке и распространил среди друзей непроверенные цензурой стихи. Среди авторов были те, кто сегодня ездит в Европу и к вам как официальные представители советской поэзии.
А преступление его — в том, что он напечатал эти стихи прежде, чем они прошли государственную цензуру: только государство может решать, что читать и чего не читать его гражданам.
Теперь попробуем сопроводить арестованного на его крестном пути. Уже в первый день, и в первый час ареста узник совести знает, что ему — пощады не будет.
За 60 лет в нашей стране не было ни одного случая, чтобы оправдали политического обвиняемого. И ни одной политической амнистии за 60 лет. Кто-нибудь — может назвать другую такую страну?
И уже в первый день заключённый знает, что следствие будет — жестоким, что суд будет — комедией, и что чашу ему придется выпить до конца.
Вот как описывает свой первый тюремный день историк Валентин Мороз, и сейчас сидящий в лагере: «Первый тюремный день — это бесконечность, заполненная болью.
Абсолютно всё: звуки, запахи, формы, слова — сотканы из боли. Первый тюремный день — это человек без кожи.
Каждое воспоминание — раскалённая капля... Первый тюремный день — это мир, разрубленный на две половины. Разрубленный посредине каждый нерв».
Это — первый день, а сегодня у Мороза их уже 2800. В том лагере, где он сидит, и где сегодня сидит Александр Гинзбург, есть заключённый Даниил Шумук, который сидит 34-й год!
И другой, литовец Балис Гаяускас, он отсидел 25 лет, в 1973 освободился, а этим летом снова осуждён, на 10 лет.
Мы говорили о том, как труден, тяжёл первый день, но в первый день заключённый ещё не голоден, он еще помнит нежные руки жены и смеющиеся рожицы детей. А впереди?
Я много изучала документы о советских лагерях, о нынешних — хрущёвских и брежневских лагерях, и я с полной ответственностью заявляю, что советские нынешние лагеря — пыточные.
6 дней в неделю, 8 часов в день — тяжёлый изнуряющий труд. Отпуска — не бывает никогда.
Сырые, холодные камеры. Свет специально загорожен. Еда — чуть больше фунта сырого хлеба в день.
Гнилая капуста, гнилая картошка. Категорически запрещены витамины. Библию — нельзя. Любимые книги — нельзя. Жаловаться — нельзя. Болеть — можно, но врача не будет.
Вот что пишет заключённый Особого лагеря Юрий Фёдоров (это написано летом 1977): «Мне трудно представить такую тюрьму, где не морят голодом, не терроризируют, не оскорбляют, не провоцируют зэка на каждом шагу, дают видеться с родными и близкими.
Я в таких тюрьмах не был. Я испытал на себе всю гамму издевательств и наказаний, призванных сломить духовно и убить физически. За 7 лет я видел свою жену и мать 5 раз.
За попытку написать жалобу меня посадили в одиночку на 2 месяца. Оттуда я сразу попал в больницу, вес мой был при этом 55 кг при росте 185 см. При насильном кормлении во время голодовки мне надевали каждый раз наручники, замыкая их около локтя.
Это адская боль, от которой теряешь сознание. Когда я сказал офицеру, что по закону наручники надеваются у запястья, он ответил, издеваясь: «а у нас запястья до самого плеча».
На всякий случай, я прошу позаботиться о моей семье, если я погибну. Прошу всех христиан в мире помолиться о спасении моей души».
А есть ещё страшное, может быть, самое страшное оружие у наших палачей: психушки. Если человек не совершил уж совсем ничего, что можно как-нибудь подсунуть под закон, — его отправляют в психушку. И там его лечат — насильно, разрушают его мозг, разрушают его душу.
Вот вопль из психушки заключённого Чернышова: «Взываю к верующим. Здесь свыше 25 лет томится Брославский Н. И., верующий. И Тимонин... над религиозными чувствами его издеваются, требуют, чтобы он отказался от веры, иначе не выпустят. Христиане! Ваши братья во Христе страждут.
Вступитесь за мою душу! Не тело моё, но душу хотят распять на кресте — пусть они лучше растопчут тело. Христиане! Не допустите, чтобы здоровому человеку начали давать вещество, разрушающее его душу».
У нас сейчас вечер, а в России наступает утро. И скоро начнутся врачебные процедуры. И первый из трёх ежедневных уколов, разрушающих душу, вгонят под кожу несчастным.
Сегодня здесь много женщин. Представьте, что это вашего мужа увезли, и вы не знаете, когда увидите его. И вслед за его арестом вас, может быть, уволят с работы.
Я знаю, что это трудно представить, — но сделайте усилие! Вам нужно кормить детей, вам нужно ехать в лагерь на свидание. Но дорога стоит 3, 5, может быть 7 ваших месячных заработков. А с кем оставить детей? Взять их с собой — очень дорого и очень жестоко. А может быть и так, что вы приедете — и скажет вам надзиратель, ухмыляясь: «А муж ваш — свидания лишён».
И поедете вы обратно, глотая слёзы. Слёзы, слёзы, горе, покинутость. А где же друзья? А где организации, не государственные — общественные, которые заботились бы об этих несчастных? Естественный вопрос.
А ответ на него — 60-летняя жестокая война, которую ведёт коммунизм с милосердием в нашей стране. После революции были уничтожены все благотворительные организации, которых в России было множество.
У Церкви законодательно отобрали право благотворительности. И сегодня прихожане могут собирать деньги, но не имеют права тратить их на помощь своим ближним.
И каждый человек, кто в одиночку помогал своим друзьям или родным, попавшим под колеса нашего «правосудия», знал, что он тем самым уже становится неблагонадёжным и сам попадает в опасность.
Но милосердие глубоко укоренено в нашем народе, и не смогли его убить. И вот всё больше и больше, всё открытей и открытей стали люди помогать друг другу. И нашёлся человек, который решил сделать такую помощь регулярной, сильной, последовательной.
К тому времени человек этот уже дважды побывал на нашем Архипелаге. Его зовут — Александр Гинзбург. В 1972 году он вышел на свободу после второго срока — тяжело больным. И познакомился с Александром Солженицыным. Оба они — настоящие сыновья ГУЛага.
Это ведь не всякий, кто сидел, может назвать себя сыном ГУЛага, а только тот, кто не забыл оставшихся за решёткой. Солженицын и Гинзбург решили организовать Русский Общественный Фонд помощи узникам совести.
Для этой цели А. Солженицын отдал свои гонорары за литературные публикации на Западе. И помощь начала осуществляться уже в 1973 году. А когда в 74-м Солженицына силой выслали из страны, то первым действием его на Западе было утверждение в Швейцарии этого Фонда.
Александр Гинзбург стал его директором-распорядителем в СССР. Он был близким другом нашей семьи. И я могу сказать, что он — один из самых светлых людей нашего поколения.
Истинный христианин, он жил в сознании, что вера без дел мертва. Тяжело больной, он никогда не отказывал тому, кто нуждался в нём. Он находил для всех время, теплое слово, участие.
Он обладал редкой памятью, и в памяти держал адреса, имена сотен заключённых. Вы могли разбудить его среди ночи, и он точно знал, кому срочно нужны деньги для поездки к мужу, какой мальчик, сын зэка, болен, и какое лекарство ему нужно, какая девочка выросла из тёплой одежды — а зима приближается. Итак, он — христианин.
А взглянем на это с точки зрения власти. С точки зрения власти он опаснейший преступник, — поскольку наша власть рассматривает всех нас как свою собственность, не только наши тела, но наши души.
Хочет не только убить физически, но сломить душу. Но ведь заключённому легче выстоять, если он знает, что дети его не будут голодные и раздетые, что жене помогают.
Итак, преступление Гинзбурга в том, что он посягнул на тотальность власти. Значит — враг, значит — убрать, а лучше всего — убить.
Арестовали. Семнадцать месяцев длили следствие. Теперь стало известно, что все 17 месяцев ему противозаконно угрожали расстрелом.
Советское законодательство не разрешает иметь адвоката в течение следствия. Вы будете один, наедине с вашими следователями, пока не закончится следствие; ни одного письма родным и ни одного свидания.
И вот — 17 месяцев следствия, 400 допрошенных свидетелей; их пытали: получали ли помощь Фонда, когда, от кого, сколько?
55 пухлых томов следственного дела. И что ж это грандиозное следствие? каков же результат, какие оно вскрыло преступления?
А вот потрясающий документ, обвинительный приговор Гинзбургу. Я прошу всех вдуматься в то, что вы сейчас услышите:
— В 1974 Гинзбург передал Подобайлову «Архипелаг ГУЛаг» Солженицына и сборник «Сахаров говорит».
— В 1975 дал Градобоеву «Архипелаг ГУЛаг».
— Другим гражданам (перечисляется 6 имён) давал сборник «Из-под глыб», журналы «Вестник РХД» и «Континент».
— Кроме того, Гинзбург принимал участие в составлении документов, содержащих клевету на советский общественный и государственный строй. (Речь идёт о документах, касающихся положения в тюрьмах и лагерях, и о религиозных преследованиях.)
— Также Гинзбург составил 3 документа, адресованных в Президиум Верховного Совета СССР и в Комиссию по правам человека.
И — всё? И всё.
Продолжаю читать приговор:
— Вина Гинзбурга в хранении, распространении и размножении указанной антисоветской литературы доказана.
— На основании вышеизложенного: признать Гинзбурга Александра Ильича виновным в совершении преступления по статье 70, часть II УК РСФСР и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на 8 лет с отбыванием в исправительно-трудовой колонии особого режима.
Для тяжелобольного Гинзбурга — лагерь особого режима это смерть, и судьи прекрасно знали это. Итак — убили. Но они были бы не они, если бы этим удовлетворились.
Все наши суды всегда сопровождаются ещё издевательствами.
Вот только несколько: больной Гинзбург с трудом стоял во время заседания и в какой-то момент попросил разрешения сесть.
Судья отказал. Суд основывался на показаниях уголовника Градобоева, четырежды осуждённого за кражи, подделку документов, порнографию.
После того как в первый же день он обрушил на Гинзбурга град грязных лжесвидетельств, жена обвиняемого сказала ему в перерыве: «Бог тебе судья за слёзы моих детей».
Этот свидетель принёс жалобу судье, и жену Гинзбурга выгнали из зала суда, до конца. Друзья Алика, ни один из которых не был допущен в зал суда, все 4 дня простояли, буквально — простояли перед зданием суда. Там напротив, в сквере, всегда стояли садовые скамейки, накануне суда их унесли.
И наконец, финальная сцена. Очевидцы, описавшие её, говорят, что не забудут её никогда.
Жена Гинзбурга и все друзья молча и скорбно стоят на улице в ожидании, когда будет прочтён приговор.
Они все принесли в последний день цветы. Для того чтобы бросить под колёса машины, которая будет увозить Алика Гинзбурга.
Они не могут его обнять, пожать руку, даже увидеть, — только бросить цветы на затоптанную мостовую. Они знают машину, в которой его увозят каждый день, и ждут, когда она тронется.
В молчании, в неподвижности, у каждого цветок, — как погребальные свечи. Машина трогается, и друзья двигаются за ней.
Они начинают скандировать: «А-лик! А-лик!»
Академик Сахаров, наша гордость и совесть, с седой головой, задыхаясь, бежит за машиной и кричит: «А-лик!» И вдруг машина останавливается, а вокруг поднимается гогот, топот, хохот — кагебешников.
Они распахивают задние дверцы и хохочут: «Вот ваш Алик!» Там — ящики с пустыми бутылками из-под молока.
Не правда ли, как смешно? Наши хозяева сегодня здесь — студенты.
Вы наследуете мир, ликующий и страдающий, огромный и сложный. Родителей не выбирают, и также не выбирают родину. Ваша родина лидирует в свободном мире, и — хотите вы этого или нет — это налагает
на вас ответственность.
Судьбы мира зависят не только от богатства вашей страны, не только от мудрости ваших политиков, но от её духа, значит — от вашего духа. Я знаю, что гордый дух свободных людей сохранить трудно.
Тем более, что многие из ваших лидеров учат вас выгоде сегодняшнего дня, цинизму и равнодушию.
Осенью советник Президента Маршалл Шульман сделал доклад о советско-американских отношениях.
Он перечислил различные якобы добрые движения СССР, означающие, по мнению советника, стремление к улучшению отношений. Среди этих «добрых» движений он цинично назвал: Советский Союз дал не самые жестокие приговоры своим гражданам.
«Не самые жестокие», — однако достаточные, чтобы умереть. Не самые жестокие, однако они даны — невинным людям.
Этот доклад, и этот аргумент Голос Америки передал на Советский Союз. И масса людей так и восприняла это — как цинизм.
