Этот «опыт художественного исследования» стоил советскому диссиденту гражданства и обрёк его на изгнание. Монументальное исследование пенитенциарной системы доносит, казалось бы, невыразимую правду о преступных безумствах XX века и его тоталитарных идеологиях. Статья опубликована в газете Le Monde 21 июня 1974 года.
Удар обухом… Несмотря на преграду перевода, чтение «Архипелага ГУЛАГ» по-французски полностью подтверждает впечатление, которое этой зимой произвёл русский текст: нравственная, интеллектуальная и художественная мощь этой великой книги… Этот «опыт художественного исследования», не дающий перевести дух, сообщает, на первый взгляд, несообщимую правду о преступных безумствах XX века и его тоталитарных идеологиях.
Дело в том, что «Архипелаг ГУЛАГ», никоим образом не являясь вымыслом, представляет собой произведение искусства нового жанра. Несомненно, его исходным материалом служат масса документов, официальных цитат, свидетельств, череда личных воспоминаний автора. Но художник придаёт им такую структуру, которая превращает это исследование в «историческую поэму».
Художественный шедевр
В последние годы много спорили о соотношении литературы и документа. Кажется, именно философ Теодор В. Адорно утверждал, что «после Освенцима поэзия стала невозможной». Иллюстрируя этот тезис, немецкий драматург Петер Вайс создал свою стихотворную пьесу «Дознание» на основе показаний, прозвучавших на процессе охранников Освенцима.
Почти необработанные газетные выдержки, сводки вермахта, объявления и проповеди использовал и западногерманский писатель Александр Клюге в романе «Сталинград. Описание битвы»… Именно соотношение этих материалов и способы обращения с ними придают — или не придают — художественную ценность произведениям, созданным подобным методом. К нему, впрочем, прибегал — хотя и умеренно — и Солженицын в первом «узле» своего «Августа Четырнадцатого».
Его подход в «Архипелаге ГУЛАГ» совершенно иной. Здесь он ни на мгновение не отказывается от роли творца. То, что на первый взгляд представляется монументальным исследованием пенитенциарной системы, непрерывно рождает диалоги, размышления, сцены, выхваченные из жизни, картины природы…
Мастер играет на всех регистрах русского языка, всякий раз сообразует стиль и ритм повествования с характерами действующих лиц, заставляет искриться иронию и юмор, наполняет музыкой каждую фразу. Именно это возводит «Архипелаг ГУЛАГ» в ранг художественного шедевра.
Каковы бы ни были литературные достоинства «Архипелага ГУЛАГ», книгу ждут прежде всего из-за её содержания. Обвинение обращено не только против сталинского периода: оно направлено против самой сущности режима и его глубинных принципов. Книга многократно подтверждает навязчивый тезис официальной пропаганды, десятилетиями представлявшей Сталина самым верным учеником и продолжателем Ленина.
Того самого Ленина, который в 1922 году, в одном из последних писем перед болезнью, требовал «расширить применение расстрела» применительно к политическим преступлениям; который в письме Горькому заявлял, что русская интеллигенция — «не мозг нации, а г…».
«Я тоже долго считал, — замечает Солженицын, — что Сталин придал роковое направление ходу советской государственности. Но вот Сталин тихо умер — и уж так ли намного изменился курс корабля? Какой отпечаток собственный, личный он придал событиям — это унылую тупость, самодурство, самовосхваление. А в остальном он точно шел стопой в указанную стопу».
По Солженицыну, зло берёт начало с самого возникновения советского государства, в принципе единственной и всевластной партии, который приводит к всевластию политической полиции. Оно вытекает из марксистской идеологии — точнее, заложено в природе всякой идеологии, которая, подменяя собой индивидуальную нравственную совесть, «позволяет людям творить зло, уверяя их при этом, что они трудятся во имя добра».
«Архипелаг ГУЛАГ» состоит из семи частей; настоящий том содержит лишь первые две — «Тюремная промышленность» и «Вечное движение». Его шестнадцать глав посвящены изощрённому искусству ареста — «вас арестовывает странник, остановившийся у вас на ночь Христа ради»; физическим и психологическим пыткам, применяемым для получения нелепых признаний; законодательству — знаменитой статье 58, намеренно расплывчатые формулировки которой позволяли уничтожить кого угодно; неравенству перед законом — «Если вас нужно расстрелять, — заявляет сотрудник карательных органов одному из своих „клиентов“, — то будь вы абсолютно невинны — вас всё равно расстреляют. Если же вас нужно оправдать […], то будь вы как угодно виноваты — вы будете обелены и оправданы»; растрате человеческих сил, знаний и материальных богатств режимом, который систематически истреблял лучших крестьян, окрещённых «кулаками», лучшие научные и технические кадры, лучших военачальников — накануне войны с Гитлером; условиям заключения — двенадцать человек в камере, рассчитанной на одного; применению смертной казни.
Виновные в том, что выжили
Приводимые здесь цифры свидетельствуют: побиты все рекорды в истории России и мира.
Между 1876 и 1905 годами — в эпоху террористических актов революционеров-народовольцев и крестьянских волнений — было совершено 486 казней, включая казни уголовных преступников, то есть 17 в год. Между июнем 1918-го и октябрём 1919-го, по весьма неполным данным, — не менее тысячи казней в месяц. В 1937–1938 годах, предположительно, были расстреляны 1 700 000 человек.
Целая глава посвящена судьбе миллионов военнопленных и бывших узников гитлеровских лагерей, которых по возвращении на благодарную родину объявили изменниками и вновь отправили в лагеря за преступление… выжить в условиях гитлеровского террора.
Речь шла о молодых людях, выросших и воспитанных при этом режиме и самим этим режимом. «Боец Красной армии не сдаётся в плен» — эти слова Сталина имели трагические последствия.
На протяжении всей своей истории, замечает Солженицын, Россия вела множество, даже слишком много войн. Случаи измены были крайне редки, если вообще встречались. Как же объяснить внезапное появление этой несметной массы изменников «при самом лучшем, самом справедливом строе в мире…»? Не кроется ли объяснение именно в природе режима?
Так же разбирается — наши читатели уже познакомились с этим разбором по отрывку, опубликованному 1 февраля в Le Monde des livres, — неоднозначная и мучительная история Власова. Этот советский генерал после разгрома своей армии, вызванного, по мнению автора, неспособностью Сталина руководить войной, перешёл с оружием и войсками на сторону немцев и организовал русские антисоветские отряды.
После окончания военных действий Власова выдали советским властям и повесили в Москве. Некоторые критики обвиняли Солженицына в прославлении власовской измены. Между тем он лишь пытается разобраться в её глубинных психологических и политических причинах и установить долю ответственности, лежащую на системе.
Обращаясь к участникам больших московских процессов 1936–1938 годов — Зиновьеву, Каменеву, Рыкову, Пятакову, Бухарину, — которые, прежде чем пасть под пулями расстрельной команды, облили себя грязью, признаваясь в вымышленных преступлениях и низко льстя своим палачам, Солженицын подчёркивает контраст с процессом предполагаемых «поджигателей» рейхстага, с гордыми ответами Димитрова Герингу и его приспешникам!
Этому самоунижению Солженицын предлагает объяснение, во многом совпадающее с объяснением Артура Кёстлера в «Слепящей тьме». Физические пытки, шантаж угрозами семьям, надежда сохранить жизнь…
Всё это, конечно, так, но было и нечто ещё: «Для такой ЧИСТКИ нужен был Сталин, да, но и партия же была нужна такая: большинство их, стоявших у власти, до самого момента собственной посадки безжалостно сажали других, послушно уничтожали себе подобных по тем же самым инструкциям, отдавали на расправу любого вчерашнего друга или соратника. И все крупные большевики, увенчанные теперь ореолом мучеников, успели побыть и палачами других большевиков (уж не считая, как прежде того, они все были палачами беспартийных)».
Из множества рассказанных судеб возникают незабываемые сцены.
Например, старик Шульц, одноногий, который в арестантском вагоне между Москвой и Куйбышевом с трудом добирается до уборной. Конвойные солдаты велят ему побыстрее прыгать на единственной ноге… и покатываются со смеху.
Один из них начинает избивать инвалида, толкает его и заставляет ползти по грязи… всё быстрее.
«Это, кажется, названо „культ личности Сталина“?» — иронически замечает автор.
Кто забудет больного, которого прямо с операционного стола увезли в подвал КГБ? Тело ребёнка, выброшенное из гроба во время обыска, устроенного КГБ в доме его отца? Шестерых крестьян из окрестностей Царского Села, приговорённых к смерти и расстрелянных за то, что в заброшенных уголках колхозных угодий они накосили немного корма своим голодным коровам?
Или этот невольничий рынок — Усманская тюрьма в 1947 году, — где группа офицеров МВД заставляет обнажённых заключённых женщин проходить перед ними и, неторопливо разглядывая их тела, выбирает себе наложниц?
Офицер принимает этап: все заключённые осуждены на десять лет, и лишь один — на двадцать пять. «За что дали?» — спрашивает заинтересовавшийся офицер заключённого. Тот правдиво отвечает: «Да ни за что». — «Врешь. Ни за что — десять дают!»
Колыма и Освенцим
В книге постоянно возникают сопоставления. С одной стороны — между советскими и царскими репрессиями, всегда в пользу последних, хотя мягкостью они отнюдь не славились. С другой — между коммунистическим и нацистским террором. Вышедший по-французски том посвящён главным образом «подступам» к лагерям, а не самому пребыванию в них.
Но третья и четвёртая части «Архипелага» только что опубликованы по-русски парижским издательством YMCA-Press.
При чтении русского издания сходства обнаруживается несравненно больше, чем различий. Бывший узник Освенцима без труда узнает на Колыме привычный пейзаж, всё то, что видел и пережил сам: то же обращение, те же отношения между людьми, та же «микросоциология», те же «микропсихологические» реакции.
И, что особенно показательно, те же языковые явления: русский и немецкий действительно выработали параллельные обороты и термины — словно кальки друг с друга, — чтобы обозначить одни и те же реалии, неизвестные за пределами лагерного мира.
Солженицын, чья книга проникнута глубокой религиозной верой, всё же не требует никакой мести. Здесь он рассказывает, как молодой московский студент-еврей, бывший фронтовик, больной туберкулёзом, встреченный им в тюрьме, первым помог ему понять, что можно верить в Бога и при этом не быть ни ограниченным человеком, ни глупцом.
В Федеративной Республике Германии, подчёркивает он, к 1966 году судили 86 тысяч нацистских преступников. В России за аналогичные преступления, совершённые коммунистами, — десять обвинительных приговоров. При соблюдении пропорций их должно было бы быть 250 тысяч, считает автор исследования. Он просит лишь обязать этих мирных пенсионеров после суда произнести: «Да, я был палач и убийца…»
Моральный авторитет автора проистекает из двух источников, которых не может оспорить ни один из его хулителей — ни наёмный, ни ослеплённый: из пережитых страданий и из гения.
Начиная борьбу против забвения и фальсификаций, Солженицын возложил на себя исполинскую задачу. Подобно строителю соборов, он мог бы возглавить мастерскую, руководить группой учеников, возводя свой памятник миллионам мучеников.
Однако собирать свидетельства, оживлять собственные воспоминания, упорядочивать хаотический поток документов ему пришлось в одиночку, без доступа к архивам, зачастую к тому же уничтоженным или вовсе не существовавшим.
Значение «Архипелага ГУЛАГ» выходит за пределы российского «случая». В своей неравной борьбе с земной властью, узурпирующей и обманывающей, безоружный человек за многие столетия нигде на земле не имел защитника более проницательного, более могучего и обладающего большим моральным авторитетом, чем Александр Исаевич Солженицын.
Этот авторитет действительно проистекает из двух источников, которых не может оспорить ни один из его хулителей — ни наёмный, ни ослеплённый: из пережитых страданий и из гения.